Поиск

Воронкова Любовь. Читать рассказы Воронковой онлайн.

Алтайская повесть

Родительская категория: Детские рассказы Категория: Воронкова Любовь Опубликовано: 17 Май 2015
Просмотров: 2890
Алтайская повесть

АЛТАЙСКАЯ ПОВЕСТЬ. Книга построена на документальной основе. Главная проблема — развитие садоводства на далеком, суровом Алтае. Отрывок из повести был опубликован в журнале «Дружные ребята» в 1950 году под названием «Чечек» — так зовут главную героиню «Алтайской повести». Отдельным изданием книга впервые вышла в 1951 году в Детгизе. Через год в том же издательстве книга была переиздана. В 1964 году «Алтайская повесть» была напечатана в серии «Школьная библиотека» в издательстве «Детская литература», рисунки художника Л. Коростышевского. Всего насчитывается около десяти изданий «Алтайской повести», не потерявшей и до наших дней своей художественной и познавательной ценности.

 

Любовь Федоровна ВОРОНКОВА
Алтайская повесть

Костя пишет доклад

Костя Кандыков сидел над раскрытой тетрадкой с карандашом в руке. В школе шумела большая перемена: ребята бегали по коридору, боролись, пели, смеялись. А Костя, чтобы не терять времени, заперся в тихом физическом кабинете – он готовил доклад, который должен был сделать на кружке юннатов.

Костя морщил брови, ерошил свои короткие светлые волосы, вертел карандаш в руке, начинал писать и тут же зачеркивал. С тех пор как он прочитал «Жизнь растения» Тимирязева, глаза его словно раскрылись. И тот мир, привычный и обыкновенный, в котором он жил, вдруг повернулся к нему новой, невиданной стороной и засиял новыми красками, мыслями, чувствами…

«Во всем – солнце! Подумать только – во всем! – задумчиво повторял он про себя. – И в хлебе, и в мясе… Или вот эти дрова лежат у печки. Это не просто дрова, это скрытая энергия солнца, „консерв солнечных лучей“… И вот на окне бегония: родилась, растет, живет – живет потому, что на нее упал солнечный луч! Удивительно, удивительно все это, однако!..»

И, раскрыв книгу Тимирязева, он еще раз прочитал строчки, которые его особенно поразили:

«…Когда-то… на землю упал луч солнца, но он упал не на бесплодную почву, он упал на зеленую былинку пшеничного ростка, или, лучше сказать, на хлорофилловое зерно. Ударясь о него, он потух, перестал быть светом, но не исчез. Он только затратился на внутреннюю работу… вошел в состав хлеба, который послужил нам пищей. Он преобразился в наши мускулы, в наши нервы… Этот луч солнца согревает нас. Он приводит нас в движение. Быть может, в эту минуту он играет в нашем мозгу…»

Как обо всем этом рассказать юннатам, чтобы им и понятно было и интересно?

Костя в раздумье подошел к окну. Морозные узоры, которые утром тонким серебром застилали стекла, растаяли, оставив лишь по краям несколько сверкающих веточек. Высокий округлый конус большой горы Чейнеш-Кая, поседевший от снега, глядел в окно.

«Пригревает, однако… – подумал Костя, – весна подходит. Вот уж и ручейки на Чейнеш-Кая показались… Как блестят! Залезть бы наверх – звон теперь стоит на вершинах. Весеннее солнце идет!..»

– Эх, что ж это я! – спохватился он вдруг. – Сидел, сидел, а тетрадка пустая… Как бы мне свой доклад назвать? Ладно. «Луч солнца» – вот так и назову.

Костя опять уселся за стол. Но только взялся за карандаш, в дверь постучали:

– Костя! Кандыков!

«Нашли!» – с досадой подумал он, но затаил дух и решил не отвечать. Постучат и уйдут.

За дверью заспорили:

– Отойди, дай я постучу!

– А как будто я без рук!..

Стук раздался громче.

– Костя, открой!

– Чо кричишь? А может, его там нету?

– Мая, ты опять «чокаешь»? Вот Марфа Петровна услышит!.. Пусти-ка, дай я в скважину посмотрю!

– Ага, посмотришь! Уж я смотрела – там ключ торчит!

– Он там, он там, я в окно видела!

Костя встал и открыл дверь. Две девочки из пятого – Мая Вилисова и Эркелей Воробьева – стояли на пороге.

– Что это, однако, даже позаниматься не даете! – нахмурясь, сказал Костя. – Ну, что вам?

– Мы поспорили! – заявила, волнуясь и краснея, Мая Вилисова. – Я говорю, что не надо сразу Анатолю Яковличу, а Репейников сразу хочет к Анатолю Яковличу бежать.

– Ну, поспорили, так и ступайте к Настеньке. Она вожатая, а не я, – возразил Костя. – А я что вам?

– А потому, что Чечек у Лиды сочинение списала, – объяснила Мая. – Вот, чтобы ты ей сказал!

– Чечек очень боится Анатоля Яковлича… – робко добавила Эркелей. – Она очень боится… говорит: «Я тогда из школы убегу!»

– Придумала! – рассердился Костя. – Где она?

– На заднем крыльце сидит.

В коридоре зазвенел звонок, перемена кончилась.

– Костя, ты приди к нам на звено, а? – торопясь и дергая его за рукав, попросила Мая. – Ты ей лучше скажешь, а?

– Ладно. Может, приду, – ответил Костя, запирая кабинет на ключ. – Только и разбирай вас, сами разобраться не могут. Пионеры тоже!

Костя сказал «может, приду», а сам дождаться не мог, когда кончатся уроки. Конечно, он придет, раз дело касается Чечек. И вечно с этой глупой девчонкой случаются какие-то происшествия: то она с кем-нибудь подерется, то что-нибудь разобьет… А то вдруг поймает на деревне колхозную лошадь и умчится на ней в горы, в тайгу, к пасущимся там табунам, и потом объясняет, что очень соскучилась о лошадях… Вот уж оставил Яжнай Торбогошев заботу своему лучшему другу Косте!

Дружба Кости и Яжная началась из-за собаки, из-за желтого белозубого Кобаса. Костя вырастил щенка и уже приучал его охотиться на белок. И вот однажды Яжнай Торбогошев, алтайский мальчик из дальнего колхоза, увидел, что Кобаса тащит на аркане какой-то собачник. Кобас с любым зверем бросался в схватку, а людей боялся. Так он и погиб бы, если бы не Яжнай. Яжнай отнял Кобаса у собачника и, полузадушенного, притащил Косте. С тех пор и началась их дружба. И хотя учились они в разных классах – Яжнай был на год старше, – и хотя очень несхожи были характером – Костя был суров и малоразговорчив, а Яжнай ласков и мягок в обращении, – они отлично ладили.

Но вот наступило такое время, когда друзьям пришлось расстаться. Яжнай кончил седьмой класс и уехал в Барнаул, в техникум. Тогда был ясный, чуть-чуть грустный день. Чейнеш-Кая стояла подрумяненная осенней листвой кустарников, ютившихся у ее лиловых каменных обрывов. Приглушенно бурлила затихающая Катунь. Костя слушал ее шум и думал, что, наверно, устала она бушевать за лето…

В тот день в колхозе убирали последние гектары ржи. Костя тоже был в поле, вязал за жнейкой снопы. Уже вечерняя роса легла на травы, когда был связан последний сноп. Костя шел домой рядом с матерью и смотрел, как солнце заходит за высокую округлую Чейнеш-Кая. Гора стояла темная и тихая под оранжевым, закатным небом. И лес, растущий на ее вершине, казался густым, мохнатым венком, надетым на голову Чейнеш-Кая.

– А у нас кто-то есть, – сказала мать, – кто-то на крыльце сидит.

Костя пригляделся.

– Мама, это, однако, Яжнай! – сказал он, чувствуя, как весь загорается от радости.

Косте хотелось броситься, схватить Яжная, обнять, заплясать. Но, всегда сдержанный в выражении чувств, Костя подошел к нему ровным шагом и протянул руку:

– Здорово, Яжнай!

Яжнай сбежал с крыльца и крепко пожал ему руку:

– Здравствуй, Константин!

И несколько секунд они молча смотрели друг на друга счастливыми глазами.

– А это кто же тут еще? – с улыбкой спросила мать. – Кто же это еще сидит у меня на крыльце, а?

Со ступеньки смущенно поднялась девочка в круглой меховой алтайской шапочке. На шапочке красовалась малиновая лента, и малиновая шелковая кисточка спадала с макушки на плечо. Девочка, опустив ресницы, теребила кончик черной тугой косы.

– А это Чечек, – сказал Яжнай, – моя сестра. Приехала учиться, здесь учиться будет. У нас там ведь пятого класса нет… Вот привез – пусть живет в интернате. А сам я завтра в Барнаул.

– Чечек! – ласково сказала мать. – А по-русски это имя как будет? А?.. Ну, Чечек, скажи, я ведь по-алтайски не все понимаю. – Она обняла девочку за плечи и, наклонившись, заглянула в ее потупленные черные глаза.

– «Чечек» значит «цветок», – тихо ответила девочка.

– Какое хорошее имя! – сказала мать. – Цветок!.. Ну, а что же вы, ребятки, пришли да и сидите на крыльце? Давно ли пришли-то, Яжнай?

– Да часа два было.

– И все тут на крыльце сидели? Экие бессовестные!.. Яжнай, ты же ведь знаешь, где у нас ключ лежит. Ну, вошли, поели бы… Экие вы, право!.. Входи, Чечек, входи! Снимай свою шапочку. Эко шапочка-то у тебя хороша да нарядна!..

Когда мальчики остались на улице одни, Яжнай сказал:

– Константин, у меня к тебе просьба есть. Очень трудная просьба.

– Какая же?

– Только очень трудная.

– Ну, какая?

– Вот я Чечек привез. Оставляю ее тут. А она у нас еще дурочка, нигде не была, кроме тайги. Посмотри тут за ней, Константин! Ну, как бы вот ты был я. Можешь ты такую трудную просьбу принять?

– Могу, – сказал Костя. – А как же еще? Вот о чем спрашивает!

– Она ведь у нас отчаянная! – продолжал Яжнай. – Ты не гляди, что молчит. Это она пока что боится.

– Ничего, как-нибудь справимся, – улыбнулся Костя.

В это время откуда-то прибежал поджарый желтый Кобас и, обнюхав Яжная, начал прыгать и ласкаться к нему.

– Вон, смотри, Кобас и то дружбу помнит, а ты думаешь, что я… – Костя вдруг отвернулся.

– Ну, хватит! – с улыбкой сказал Яжнай. – А теперь скажи: твой крыжовник растет?

Костя встрепенулся:

– Растет. Пойдем, покажу!

Товарищи направились было в огород, но в это время на крыльцо выскочила Чечек и звонко закричала:

– Кенскин! Кенскин! Матушка ужинать зовет!

…На другой день Костя и Чечек провожали Яжная. Они переплывали вместе на пароме через Катунь, и Яжнай, прощаясь с ними, еще раз попросил Костю:

– Посмотри за ней, Константин. Она ведь у нас, знаешь, проказливая, как бурундук!.. – И, обратясь к Чечек, строго сказал: – Слушайся Константина. Он тебе будет как я. А весной приеду – поедем домой. Учись…

Обратно возвращались вдвоем. Чечек, стоя у края парома, роняла слезы в зеленую Катунь. Костя, и сам расстроенный, пытался шутить:

– Довольно тебе, Чечек, а то вода у нас в Катуни станет соленая, вся рыба из реки уйдет. Что хорошего?

…Так вот с тех пор и осталось – ни в радости, ни в беде Чечек не обходилась без Кости.

Все спорят, а потом соглашаются

Как только закончился последний урок, Костя поспешил в пятый класс. Там собрались несколько человек – звено Лиды Корольковой. Пришла и Настенька, старшая вожатая.

– Костя, Костя, иди сюда! – закричала Мая Вилисова. – Ребята, пусть Костя тоже послушает!

– Надо бы и Чечек позвать тоже, – сказала Настенька.

Эркелей побежала звать Чечек.

Чечек, с книгами под мышкой, рассеянно глядя куда-то на вершины гор, медленно спускалась с крыльца.

– Чечек, иди на звено! – позвала Эркелей.

Чечек в недоумении посмотрела на нее:

– Зачем мне идти? Я же не пионерка.

– Ну мало ли что – Настенька велела.

– Настенька?..

Чечек подумала немножко и, молча повернув обратно, пошла за Эркелей.

Первым выступил на собрании звена Алеша Репейников:

– Товарищи! Чечек Торбогошева поступила очень плохо: списала сочинение у Корольковой и говорит, что это она его сочинила. Разве так годится делать? Если мы так будем делать, какие же мы будем ученики!

Алеша волновался, щеки и уши у него покраснели.

– И я считаю, что надо сразу это прекратить и сразу сказать про это Анатолю Яковличу…

– Нет! – вдруг крикнула Чечек. – Нельзя Анатолю Яковличу говорить!.. Кенскин, Кенскин, скажи им, чтобы Анатолю Яковличу не говорили!..

– Ну, мы прежде с тобой поговорим, – дружелюбно сказала всегда приветливая синеглазая Настенька. – Ты зачем же списала у Лиды сочинение?

– Я не списала, – упрямо ответила Чечек, опуская глаза.

– Нет, ты списала, – сказала Лида. – Почему же ты, Чечек, еще и неправду говоришь? И отдала тетрадку Марфе Петровне. Что ж, и ее хочешь обмануть?

– Я хочу обмануть Марфу Петровну? Что ты! – удивленно сказала Чечек. – Я ее не хочу обмануть.

– А вот, однако, обманула! – снова горячо и взволнованно вмешался Алеша. – И опять повторяю, что мы, пионеры, таких нечестных поступков укрывать не должны, а должны сказать Анатолю Яковличу!

Чечек посмотрела на Алешу горящими глазами.

– Туу-Эззи![1] – прошипела она сквозь зубы. – Репей! – И вдруг, взмахнув своими черными косами, повернулась и стремительно вышла из класса.

– А ты, Лида, с ней по-хорошему не говорила? – спросила Настенька. – Может, она бы лучше поняла…

– Говорила, – ответила Лида. – Я говорю, а она смеется. Говорит: «А что, у тебя строчки от этого убавились, что ли?»

Настенька посмотрела на остальных ребят. Они молчали.

– Ну, а вы что скажете? Павлик? Андрей? Мамин Сияб?

Павлик и Андрей Колосков заговорили почти в один голос:

– Конечно, надо Анатолю Яковличу сказать! Будет списывать да плохо учиться – ей же хуже.

Но Мамин Сияб, оглядев всех своими глубокими, слегка раскосыми глазами, сказал:

– Не знаю… Я думаю, предавать товарища – это са-авсем плохо. Са-авсем плохо!

– А кто предает? Кто предает? – закричал Алеша Репейников. – Разве мы ей чтобы хуже хотим? Мы же ей чтобы лучше хотим!..

– Костя, скажи нам и ты что-нибудь, – попросила Настенька. – Ребята, послушаем, что Костя скажет. Во-первых, он комсомолец. Во-вторых, он-то знает, что для Чечек лучше.

– Он же… – начал было Алеша.

Но Настенька остановила его:

– Мы тебя уже слушали.

– А чего это вы, ребята, однако, так торопитесь скорей Анатолию Яковлевичу сказать? – начал Костя.

– Я так и знал! – опять закричал Алеша.

И опять Настенька остановила его.

– А я так думаю, что у Анатолия Яковлевича и своих забот хватает, – спокойно продолжал Костя. – Что же, мы сами ничего сообразить не можем? Чечек у нас, конечно… беспечная такая. Но ведь и у нее самолюбие есть. И очень большое! Надо ее немного тоже и пощадить…

– Конечно, надо пощадить! – прервала его Мая. – Она знаете как Анатоля Яковлича боится!

– Вот и надо Анатолю Яковличу сказать, раз она боится! – подхватил Алеша. – Сразу и забудет, как списывать!

– Ну, я не буду заступаться за Чечек, – сказал Костя. – Но вот я недавно читал в «Комсомольской правде» такую историю. Городские пионеры приехали в колхоз помогать на прополке. И вот один пионер сразу всех обогнал. Ну, все его хвалят. «Вот, говорят, молодец!» А самый близкий друг этого пионера молчит. Почему же он молчит? А потому, что он увидел, как этот пионер не с корнями сорняки выдергивал, а только сверху срывал. А корни потом землей присыпал, чтобы незаметно было. Ну что – честно ли поступил тот пионер? Нет, нечестно! И даже преступно. И что же сделал тот друг? Побежал он жаловаться вожатому? Или протрубил он про это на весь отряд? Нет. Вечером он поговорил с тем пионером по душам. И тот все понял и еще крепче полюбил своего друга.

Костя замолчал. И молчание не сразу нарушилось в классе; только слышно было, как позванивает за окном серебряная капель.

– Ребята, а может, и мы сделаем как-нибудь так же? – сказала Настенька. – Поговорим с ней, объясним…

– Давайте, давайте! – закричали девочки в один голос: и Мая, и Эркелей, и Лида Королькова. – Зачем сразу учителю? Что мы, сами не можем!..

– Я тоже поговорю с ней, – пообещал Костя. – Она ведь не пионерка, ее же еще воспитывать надо. И мы все это делать обязаны.

– Да, кстати сказать, Анатоля Яковлича еще и дома нет, – с чуть заметной лукавинкой улыбнулся Андрей Колосков, – он еще из Горно-Алтайска не вернулся.

Все звено весело согласилось с Костей и Настенькой. Только Алеша пожал плечами.

– А я что – разве против? – сказал он. – Пожалуйста! Но вот если бы Анатолий Яковлич с ней поговорил, то сразу и воспитал бы!

Девочки тут же побежали искать Чечек.

– Наверно, она уже в интернате.

– Может, сидит да плачет!

– Ой, лучше бы я никому про это сочинение не говорила!

– А как же не говорить? Не говорить – нечестно. Да и все равно Марфа Петровна узнала бы!

– Девочки, а может, она у Кандыковых? Костина мать, Евдокия Ивановна, ее очень любит!..

Костя лучше знал, где искать Чечек. По хрустящей, подтаявшей тропинке он прошел через сад, где старые березы и черемухи позванивали тонкими обледенелыми ветками. По этой тропочке школьные технички ходят за водой к Гремучему. Бурный ручей, бегущий с гор, никогда не замерзающий, шумел и сверкал среди молчаливых берегов. На высоком берегу ручья, на поваленном бурей дереве, сидела Чечек. Костя издали увидел ее шапочку с малиновой кисточкой. Она сидела, съежившись, в своем овчинном полушубке и, насупив тонкие брови, глядела на дальние, голубеющие в небе вершины.

«Как снегирь сидит», – усмехнулся Костя.

Чечек вдруг запела, и Костя остановился. Шумел и бурлил Гремучий, где-то на Чейнеш-Кая звенели ручейки.

Тоненький голосок Чечек тоже звенел, как ручеек из-под снега:

Я над речкой сижу одна,

А речка бежит и шумит,

И шумит наверху большая тайга,

И большая Катунь тоже шумит…

Я пойду в горы, домой,

Матушка встретит меня.

Матушка скажет: «Здравствуй, Чечек!

Что ж ты долго не приходила ко мне?»

Я пойду далеко в тайгу.

Эне![2] Эне! Я иду домой…

Только плохо – снег на дороге лежит,

Только плохо – волки ходят в тайге…

Услышав про горы и тайгу, Костя подошел и сел на дерево рядом с Чечек. Несколько секунд они молча, без улыбки смотрели друг на друга.

– Кенскин, ты что? – сказала Чечек. И, вспомнив, как Костин отец при каждой встрече спрашивает: «Ну, Чечек, как твои дела?» – она, стараясь быть вежливой, спросила: – Как твои дела, Кенскин?

– Мои дела ничего, – ответил Костя, сурово поглядывая на нее, – а вот твои, однако, никуда не годятся.

Чечек опустила ресницы.

– Уж, кажется, домой собралась? – продолжал Костя. – Вот так: «Матушка, я иду к тебе… Матушка, я уже выучилась, а теперь иду телят пасти… Матушка, все люди учатся, а мне учиться не хочется!..»

Чечек не выдержала – улыбнулась:

– Я не так пела.

– А почему же? Могла бы и так петь – правда была бы.

– Ну, а что я сделала? – закричала Чечек, и смуглые щеки ее густо порозовели. – Ну, а что? Подумаешь – сочинение! Что, я его у Лиды украла, что ли?

– Украла.

– Нет, я ее тетрадку обратно положила.

– Тетрадку положила, а ее труд, ее мысли взяла. И не притворяйся, будто не понимаешь!

– Ее мысли?.. – повторила Чечек.

– Да, ее мысли. А зачем? Разве у тебя своих нет? У тебя и своих хватает. И вот сейчас Марфа Петровна читает – два одинаковых сочинения! Придет в класс, спросит: «Кто у кого списал?» Ну, что ты тогда скажешь? Вот и придется перед всем классом признаваться.

– Признаваться?

– Ну да! И признаешься. А как же? Однако хорошо ли это тебе будет?

– Са-авсем плохо… – прошептала Чечек.

– Конечно, совсем плохо, – сказал Костя. – Но то, что ты сделала, еще хуже. Ну, да ничего. «Умел воровать – умей и ответ держать».

– Если бы никто не знал… – помолчав, сказала Чечек, – тогда бы получше было. Правда, Кенскин?

– Нет, – ответил Костя, – все равно так же плохо. Сочинение-то ведь украденное.

Чечек опустила голову и, оттопырив пухлые губы, молча перебирала шелковую малиновую кисточку, спадающую на плечо.

– Знаешь что, – подумав, сказал Костя, – зайди к Марфе Петровне и все ей объясни. А сейчас беги обедать. И совсем нечего тут сидеть одной да петь про тайгу. Подруги тебя ищут. Вставай, беги!

Костя встал, и Чечек вскочила:

– Кенскин, я к Марфе Петровне пойду и все расскажу! Правда? А потом возьму да новое сочинение напишу – правда, Кенскин?

Костя искоса поглядел на ее повеселевшее лицо и чуть-чуть усмехнулся:

– Эх ты, бурундук!

– Хо! Бурундук! – засмеялась Чечек. – А что, у меня разве на спине полоски есть? Меня медведь не гладил!

Чечек, подпрыгивая, побежала по дорожке. А Костя шел медленно и теплыми голубыми глазами задумчиво глядел кругом – на синие кусочки неба, светящиеся среди облаков, на склоны гор с обнажившимися камнями, на тихие лиственницы, которые, словно творя великую тайну, уже гнали к вершинам живые соки и готовили материал для своих пурпуровых шишечек, чтобы успеть вовремя нарядиться и торжественно встретить весну.

Подарок юннатам

В интернате было тихо. Так тихо в этой большой комнате еще никогда не бывало. Девочки занимались своими делами: кто сидел с книгой за длинным столом, кто штопал чулки, кто готовил постель, собираясь спать. Время было уже позднее. Черная тьма глядела в окна из-за голубых занавесок.

Заняв середину стола, поближе к лампе, Чечек писала сочинение. Напряженно сдвинув брови, она выводила трудные строчки. Чечек хоть и ошибалась иногда, но очень легко говорила по-русски – в их алтайской начальной школе проходили русский язык. Да и, кроме того, на Алтае так много русских, что почти все алтайцы говорят на двух языках: и на алтайском и на русском. Но вот сочинение писать по-русски – это для Чечек было мукой. Тут ведь надо сразу несколько дел делать: и чтобы складно было, и чтобы понятно было, и чтобы русские слова были без ошибок написаны… Потому и стояла в этот вечер в интернате тишина – девочки старались не мешать подруге. Все уже знали, что Чечек ходила к Марфе Петровне и повинилась. И все до слова знали, что ей ответила Марфа Петровна.

«Признать свою вину мало, – сказала она Чечек, – надо ее исправить. Садись-ка да напиши сочинение заново. Но уж смотри, чтобы тебе никто не помогал, а то как же я опять узнаю, кто это написал? Может, ты, а может, Мая, а может, Лида Королькова!.. А мне нужно твое лицо видеть!»

Шелестели страницы, которые, читая книгу, перелистывала Мая Вилисова; чуть позвякивали вязальные спицы Катюши Киргизовой; невнятно шептались о чем-то в дальнем углу, сбившись в кучу, девочки… и шумела во тьме за окнами бурливая Катунь.

Чечек задумалась, покусывая кончик ручки. Мая тотчас обратилась к ней:

– Что? Может, помочь тебе?

Чечек сверкнула на нее глазами:

– Нельзя помогать!

– Ну, а что же ты сидишь, думаешь?

– Не знаю, как слово написать.

– Какое слово?

– Жеребенык! Или надо жеребенук?

– Жеребенок! Нок! Нок! – закричали сразу изо всех углов. – Жеребенок!..

– Жеребенок, – шепотом повторила Чечек и принялась писать дальше.

В одну из самых тихих минут кто-то постучал в дверь. Проворная Эркелей подбежала и откинула крючок. Но пороге появилась Марфа Петровна – высокая, худощавая, укутавшаяся в большой платок.

– Марфа Петровна! – обрадовались девочки и, повскакав со своих мест, окружили ее.

– Марфа Петровна, садитесь сюда!

– Нет, вот сюда, на мою кровать – у меня мягко, мне новый матрац набили!

– Нет, Марфа Петровна, лучше вот сюда, к печке – у нас печка очень теплая. Потрогайте!

– Тише, тише! Что это, как грачи раскричались!.. – сказала Марфа Петровна своим грубоватым голосом. – Ну, как у тебя дела, Чечек?

– Написала!

– Все?

– Нет, еще кончик остался. Са-авсем маленький кончик остался!

– Ну, садись, дописывай.

Марфа Петровна, как она это часто делала, прошлась по интернату, осмотрела постели девочек – чистые ли, проверила, у всех ли есть полотенце, потрогала печку – хорошо ли протоплена, спросила, какой у них сегодня был обед… А потом уселась, прислонясь к печке спиной. Она была уже немолодая, но ее лицо сохраняло свои чистые линии, синие глаза светились, белые зубы блестели, и лишь около глаз да на щеках, там, где в юности были ямочки, залегли тонкие морщинки. Девочки, как цыплята около наседки, уселись вокруг нее.

– Марфа Петровна, вы нам что-нибудь расскажете?

– Марфа Петровна, расскажите!

– Да нечего, нечего мне вам рассказывать, – сказала Марфа Петровна. – Что это, каждый раз «расскажите да расскажите»!.. Чечек, а ты куда вскочила?.. Дайте мне хоть когда-нибудь посидеть да помолчать… Пиши, Чечек, пиши! Я вот посижу тут с вами да подремлю у печки… Что это, уж нельзя старому человеку у вас посидеть да подремать!..

Марфа Петровна уткнулась подбородком в накинутый на плечи теплый платок и закрыла глаза. И снова в интернате наступила тишина, и снова стало слышно, как чуть-чуть поскрипывает перо Чечек и как в глубокой апрельской темноте шумит Катунь…

Девочки на цыпочках ходили вокруг Марфы Петровны и разговоры свои вели только на ухо друг другу: Марфа Петровна устала, пускай отдохнет…

Тихо, одна за другой, бежали минуты. Хоть и молча сидит с ними Марфа Петровна и даже сидя спит, а все-таки так хорошо, что она пришла! Сразу как-то спокойнее стало в интернате, будто кто-то родной, напоминающий маму, присутствует здесь.

Чечек дописала последнюю строчку, положила перо и оглянулась. Несколько голосов зашелестело со всех сторон:

– Чечек, написала, да?

– Чечек, написала?

– Написала, – шепотом ответила Чечек.

Она сказала очень тихо, но Марфа Петровна сразу открыла глаза, будто только и ждала этого слова, чтобы проснуться.

– Вот как меня сон одолел, а? – сказала она, покачивая седеющей головой. – Ну-ну…

Чечек, блестя черными глазами, стояла перед ней:

– Марфа Петровна, а я написала!

– Хорошо, давай сюда тетрадь. – Марфа Петровна встала, спрятала под платок тетрадку и сказала: – Ну вот, а теперь, когда я отдохнула, скажу вам одну новость. Только сейчас вспомнила…

Девочки оживились:

– Какую? Какую новость?!

– А новость такая: Анатолий Яковлевич из Горно-Алтайска привез кроликов. Теперь у наших юннатов свои кролики будут.

Девочки переглянулись:

– Кролики? А какие? А сколько?

– А где они, у Анатоля Яковлича?

Они бросились одеваться, хватали шубы, платки.

– Марфа Петровна, а почему же вы нам раньше не сказали? – спросила Лида Королькова. – Мы бы уже давно сбегали посмотрели!..

– Да вот сама не знаю. Чего-то села и заснула, – ответила учительница. – Совсем старая, видно, становлюсь.

Тогда Чечек, вдруг что-то сообразив, подошла к Марфе Петровне и пытливо заглянула ей в глаза:

– Марфа Петровна, а вы правда спали?

– Ну, а как же? Спала, даже сны видела!..

Но Чечек, поймав какие-то лукавые искорки в глазах учительницы, тихонько покачала головой:

– Ой, нет, Марфа Петровна, вы, наверно, не спали. Это вы, наверно, так, нарочно заснули, чтобы я… чтобы подождать, когда я сочинение напишу.

Марфа Петровна улыбнулась:

– Ну, вот еще выдумала! Буду я тебя дожидаться!

Но Чечек уже уткнулась лицом в ее теплый платок и весело кричала:

– Да, не спали, не спали, меня дожидались! Чтобы я тоже пошла кроликов смотреть. Да, да, да!

У Марфы Петровны был с собой фонарь «летучая мышь». Девочки шли, держась друг за друга, за слабым огоньком, который покачивался впереди. В деревне кое-где светились окошки. Темное небо висело над головой, и еще темнее были конусы гор, громоздящихся по сторонам. Совсем близко, за усадьбами дворов, невидимая Катунь с широким разгоном гнала свои кипящие волны.

– Эх, взбаламутила я вас! – ворчала Марфа Петровна. – Надо бы до утра подождать…

– Да что вы, Марфа Петровна, как же это до утра! – кричали в ответ девочки. – Ребята уж, наверно, там давно, а нам – до утра!..

А ребята и в самом деле уже толпились в просторной кухне директора школы Анатолия Яковлевича. И сам Анатолий Яковлевич, веселый, смуглый человек со смоляными кудрями и узкими смеющимися глазами, сидел на корточках перед клеткой с кроликами. Девочки толпой ворвались в кухню и сразу прибавили шуму, визгу, смеху, восклицаний.

– Ой, какие хорошенькие! Да это просто маленькие зайчики! А они не кусаются? А их можно гладить?..

Анатолий Яковлевич сунул в клетку свою широкую руку и вытащил одного кролика. Кролик, прижав уши, испуганно косился на ребят и вырывался.

– Это шиншилла, – сказал Анатолий Яковлевич. – Видите, совсем темный. Погладьте, не бойтесь. Посмотрите, какой он мягкий!

Несколько рук протянулось к кролику. Ребята отталкивали друг друга, каждому хотелось хоть чуть-чуть коснуться нежной темно-серой шкурки.

В это время хлопнула дверь и вбежал еще один мальчик – Алеша Репейников. Алеша жил на самом дальнем конце деревни и случайно узнал от своего младшего братишки, что Анатолий Яковлевич привез кроликов. Расталкивая ребят, Алеша прорвался к клетке:

– Ну-ка, где они? Ух ты, какие звери! А как мордочками шевелят! Анатолий Яковлевич, дайте подержать, а? Ну, одну минуточку подержать, а? Ну дайте, пожалуйста, а?

Анатолий Яковлевич дал ему кролика. Но, едва кролик очутился у Алеши в руках, он сразу забрыкал задними ногами, рванулся и прыгнул на пол. Ребята с криком и смехом принялись его ловить, но кролик был увертлив и силен: даже когда его поймали, он и то вырвался. Алеша, пока ловил его, упал два раза, причем один раз попал руками в поросячий корм, а другой раз – в чугунок с углями. Но поймал кролика все-таки не Алеша, а Анатолий Яковлевич. Он прижал его своей сильной рукой, взял за загривок и сунул в клетку.

– Ух ты, хороши! – с восхищением повторял Алеша, не сводя с кроликов глаз. – Мне как руки ободрал, до крови!

– Можно их чем-нибудь покормить, а? – спросила Чечек. – Анатолий Яковлич, можно, я покормлю?

– Надо им овса дать, – сказал Анатолий Яковлевич. – Алеша, принеси-ка, там на лавке мешочек с овсом лежит… Ну, вот так… Теперь ты, Чечек, держи мешочек, а Репейников им в кормушку насыплет.

Чечек взялась было за мешочек, но вдруг насупилась и обернулась к Мае Вилисовой:

– Мая, на, подержи, я не буду.

Мая взяла мешочек, а Чечек хмуро отошла в сторону.

На прощание, когда ребята уходили домой, Анатолий Яковлевич сказал:

– Есть у меня к вам, товарищи, важный разговор.

– Какой разговор?

Сразу стало очень интересно.

– Какой разговор, Анатолий Яковлич?

– Но об этом поговорим завтра, когда все ученики будут в школе, – сказал Анатолий Яковлевич. – Я хочу, чтобы в этом важном разговоре участвовали все до одного человека.

И как ни допрашивали его ребята, Анатолий Яковлевич больше ничего не сказал.

Важный разговор

На другой день, после занятий, было объявлено общее собрание. Собирались в большом зале, уставленном геранями, фуксиями и тоненькими деревцами воздушных аспарагусов.

– Ребята, скажите мне, кто из вас видел яблоню? – спросил Анатолий Яковлевич. – Живую, растущую яблоню?.. Поднимите руку.

Ребята с любопытством и с улыбками переглядывались. Но руки никто не поднимал.

– А яблоки кто ел?

– Я! – поднял руку Кандыков.

– Мы тоже ели! – отозвалось еще несколько голосов.

– И я!.. Сладкие!

– В нашем колхозе почти все ели, – объяснил Костя. – В прошлом году наш председатель ездил в Горно-Алтайск, целый мешок привез. И всем роздал.

– А я даже и не видала никогда! – раздался тоненький голосок Эркелей.

– Так вот что я вам скажу, ребята: мы с вами отстаем. Уже многие школы начали сажать яблоневые сады.

Собрание оживилось: «Сады!..» Сразу поднялось несколько рук:

– А где взять яблоньки?

– А которые посадили – яблоньки у них прижились?

– А у кого-нибудь яблоки выросли?..

– Вот как вы! – усмехнулся Анатолий Яковлевич. – Сразу как из пулемета! Сейчас все расскажу. Многие из вас, наверно, слышали от отцов или от дедов, что у нас, в Горном Алтае, яблони не растут и яблоки не созревают, что сады не выдерживают наших зим, нашего капризного климата – слишком резкая смена температур губит яблони… Так говорят. А вот я вчера видел в облоно учительницу из Черги, Анастасию Петровну. Так что же, товарищи? Ее саду в этом году десять лет исполнилось. И вот уже несколько лет Чергинская школа снимает урожай. Там теперь и колхозники начали яблони сажать… И вот еще: Аносинская школа посадила большой сад – и яблонь насажали, и вишен, и ягодников. И даже премию за свой сад получили. В Шебалине этой весной посадили саженцы. А Шебалино повыше нас, там это дело потруднее. В Челушманской долине, около Телецкого озера, тоже, говорят, школьники хороший сад вырастили… А мы-то что же? Что же мы-то сидим? Разве у нас земли нет! Есть! Вон какой участок под огородом около Чейнеш-Кая – богатейший чернозем! Да если мало будет, у колхоза попросим, на такое дело нам всегда земли дадут. Ведь сады – это новая радость наша, новое богатство наших колхозов. И это мы, комсомольцы, пионеры, школьники, – в первую очередь мы! – должны их сажать и выращивать и утверждать их всюду, где бы мы ни были, где бы мы ни жили… Комсомольцы, пионеры, хочу слышать ваше слово!

Собрание взволнованно загудело.

Поднялось несколько рук, посыпались вопросы. И самый главный:

– Где саженцы взять?

– Саженцы нам даст наш алтайский Мичурин – Михаил Афанасьевич Лисавенко, – ответил Анатолий Яковлевич. – Я уже был у него вчера… Вот у кого сад, ребята! Покоя не буду знать, пока и у нас – хоть маленький, хоть небогатый – не зацветет яблоневый сад!

Чечек тоже подняла было руку. Она хотела сказать: «Ну, давайте сажать поскорее!» – но тут же опустила руку и закусила губу. Что это она выскакивает? Спрашивают ведь у пионеров… А она-то кто?

Чечек вдруг стало очень обидно, будто ее оттеснили куда-то в последние ряды, отстранили, к ней не обращаются, ее ни о чем не спрашивают… И вот теперь в школе смотрите что задумали – сад посадить! А ее даже и не зовут!

И Чечек, медленно краснея, молча сидела на собрании, опустив глаза и приподняв подбородок.

Собрание долго не расходилось: всем хотелось знать, какие будут сорта. И еще надо было узнать, как какой сорт выглядит и каковы яблоки этого сорта на цвет, на вкус и на запах… Анатолий Яковлевич все это предвидел: он записал все сорта, которые можно взять в питомнике Лисавенко, и привез фотографии отдельных плодов.

Сад решили заложить на большом черноземном участке у подножия Чейнеш-Кая. Ребята, расходясь, загадывали, что они будут сажать, какие сорта яблонь, какие ягодники.

– Я посажу «пурпуровую ранетку»! – повторяла своим звонким голосом Мая. – Я обязательно «пурпуровую ранетку» посажу! Говорят, в Чергинской школе «ранетки» есть – как яблочки созреют, так все дерево стоит совсем красное, ну сверху донизу!

– А я все равно какую посажу, – отвечала Эркелей, – лишь бы только выросла!.. Говорят, они так цветут хорошо!..

Девочки перебивали друг друга, загадывали, что они посадят, и как будут ухаживать, и как будут выращивать, и как зацветут их яблоньки.

– Чечек, а ты что молчишь? – сказала вдруг Лида Королькова. – Молчит, как будто ей и дела нет!

– Конечно, нет, – ответила Чечек.

Подруги с недоумением уставились на нее:

– Как это тебе дела нет? Почему же? Разве ты не будешь яблоньки сажать?

– Я же не пионерка! – сказала Чечек и поджала губы.

Девочки закричали в один голос:

– Но ты же школьница!

– Разве яблони только одни пионеры сажают? Вот еще!

– Настенька, – взволнованно обратилась Лида к старшей вожатой, – а Чечек не хочет яблоньки сажать!

Настенька, положив руку на плечо Чечек, заглянула ей в глаза:

– Неужели тебе, Чечек, и вправду не хочется яблоньку посадить? Разве ты ленивая?

– Я не ленивая! – рассердилась Чечек. – Я хочу сажать яблоньки! Да ведь Анатолий Яковлич сказал – комсомольцы… пионеры…

У Чечек вдруг брызнули слезы. Подруги засмеялись и с улыбкой принялись объяснять Чечек, почему он так сказал: во всякой работе пионеры должны быть впереди! Но разве это значит, что если человек не пионер, то он и яблоньки сажать не должен?

– Чечек, – ласково спросила Настенька, – скажи, а почему же ты не пионерка? Почему ты тоже в отряд не вступаешь?

– А у нас в той школе вожатого не было, – ответила Чечек, утирая слезы. – А потом вожатый приехал… говорит: записывайтесь кто хочет. Я думала: ну, а что там делать? И не записалась. А потом вожатый заболел. А потом, летом, я поехала к бабушке в бригаду. А потом, осенью, – прямо сюда. А я почем знаю, почему так все получилось!

– Девочки, давайте примем ее в отряд, – несмело предложила Эркелей.

Лида Королькова, которая носила на рукаве красную полоску, утверждающую ее звание вожатой звена, строго посмотрела на Эркелей:

– Вот если бы мы в горелки играли, тогда бы ты могла так говорить: «Давайте, девочки, ее примем!» Разве в пионерский отряд так принимают? Надо еще человека проверить – как учится, как работает… Вот давай, Чечек, подтянись до Первого мая – ну, чтобы у тебя все отметки были хорошие. И какую-нибудь работу возьми…

– Да будем яблоньки сажать – вот тебе и работа! – сказала Настенька. – Тогда и покажи всем, как ты работать умеешь! А что? Не сумеешь, что ли?

– Я не знаю… – сказала Чечек. – Я еще никогда не сажала. У нас в тайге яблони не растут.

– О, а мы-то разве сажали! – засмеялась Мая. – Вместе будем!.. Ну, уж скорее бы весна приходила!

А тихая Эркелей, которая смотрела на бегущие по небу веселые розовые облака и слушала звон капели, негромко сказала:

– А весна-то идет уже…

Костино колдовство

Костя делал доклад. Он рассказывал юннатам о том, что его самого ошеломило на уроке, – о солнечном луче, который проникает в зеленый росток пшеницы, превращается в крахмал, сахар, клейковину и попадает в хлеб. А люди едят хлеб – и так этот солнечный луч попадает в мускулы, кровь, дает человеку движение, тепло, жизнь… Костя объяснял, как солнце дает жизнь растению. Растение кормит животных. А человек питается и растениями и животными. И получается, что жизнь на земле зависит от хлорофиллового зерна, от этой маленькой зеленой крупинки, лежащей в ткани растения. Эта зеленая крупинка и есть то звено, которое берет от солнца все, что нужно для жизни на земле.

– Вот я и думаю, – говорил Костя, – как надо человеку беречь каждую зеленую ветку. Другой раз взял кто-нибудь да сломал деревце в тайге. Или спалил костром зеленую поляну. Или просто сорвал какой-нибудь цветок да бросил… Ну конечно, в тайге деревьев хватит. И травы хватит. Но я думаю, однако, вот что: нам бы надо помнить, какую работу делает эта зеленая веточка для нас! Это она принимает солнце, заготавливает нам пищу, очищает воздух для нашего дыхания… Ребята, давайте, однако, об этом не забывать, давайте будем людьми сознательными и благодарными!

Чечек слушала Костю, не спуская с него глаз. Сколько досады вызывало в ней это хлорофилловое зерно, когда она учила ботанику! Какие-то там клеточки, какая-то протоплазма, какие-то устьица… И разве думала она когда-нибудь, какую службу оказывает человеку такая вот травинка, какое чудесное, огромное дело она делает!

Ей живо представилось зеленое поле. И каждая былинка в этом поле тянулась к солнцу, и каждой былинке солнце ласково протягивало длинный горячий лучик и кормило ее… И зеленым березам протягивало солнце свои лучи, и зеленой хвое сосен и лиственниц. И все это чудо происходило в большом молчании, в молчании праздничном и торжественном…

И Чечек вдруг подумалось, что нет у человека более сильных и более необходимых друзей на свете, чем эти маленькие зеленые хлорофилловые зернышки, так безмолвно живущие на земле. Живут и живут себе потихоньку, растут и растут, и все время трудятся, и все время запасают пищу, тепло, свежий воздух для всех – и для птицы, и для коровы, и для медведя, и для человека… Так, пожалуй, про каждую травинку даже песню пропеть можно!

Перед Костей на столе стоял микроскоп – Костя попросил его у Анатолия Яковлевича. Ребята давно уже с любопытством поглядывали на эту маленькую таинственную трубу. Чечек перед докладом спросила у Кости: «А что же такое там есть, в этой трубе?» Костя сказал, что там видны клеточки растения. Чечек сморщила свой коротенький нос: «У, а я думала – еще что-нибудь!»

Но после доклада ей хотелось видеть именно эти клетки растения. А какая же она все-таки, эта клетка? И где там сахар, и где там крахмал?..

Костя закончил доклад и сказал:

– Ну, а теперь я превращаюсь в волшебника и буду делать чудеса!

Ребята, и большие и маленькие, сидели очень тихо на докладе. Может, они тоже, как Чечек, видели перед собой необыкновенные картины той незримой работы, которая совершается вокруг нас на земле?.. Но когда Костя взялся за микроскоп, то все зашевелились, заговорили, окружили Костю:

– Теперь можно в микроскоп посмотреть?

– Ну-ка, дай заглянуть!

Все по очереди заглядывали в трубу. Чечек толкалась, пробиваясь вперед:

– Пустите меня! Ну-ка, пустите меня!

Не дождавшись очереди, она сунулась к микроскопу. В это время с другой стороны сунулся Алеша – и две головы крепко стукнулись над трубой.

– Ой! – вскрикнул Алеша, схватившись за лоб.

Чечек тоже схватилась за голову. Ребята дружно расхохотались. И Алеша засмеялся:

– Ох, и голова же у тебя твердая!

Но Чечек не засмеялась и ничего не ответила.

– Ты что надулась? – со смехом сказала ей Мая. – Разве он нарочно?

– Конечно, нарочно! – ответила Чечек, приподнимая подбородок. – Он всегда мне назло делает!

– Ну, Чечек, подходи же! – сказал Костя. – Ты будешь смотреть или нет?

Чечек осторожно наклонилась над микроскопом. Огромные, словно нарочно сделанные клеточки растения лежали под стеклом, бледно-зеленые, с капельками жирного блеска.

– А сейчас я буду колдовать, – сказал Костя.

Настенька, старшая вожатая, засмеялась:

– Колдун, а без бороды! Наверно, еще колдовать не научился – молод!

– А вот посмотрите!

Костя подлил чего-то в воду, где лежал кусочек растения, и сказал:

– Хочу, чтобы мы увидели, есть ли в этой клеточке виноградный сахар. Если есть, пусть он будет розовым!

И все увидели, как протоплазма клеточек окрасилась в розовый цвет.

– Ой! – коротко ахнула Чечек. – Как же это?

– Хочу узнать, есть ли тут крахмал, – продолжал Костя. – Если он есть, пусть сделается голубым! – и добавил еще чего-то в воду.

И тотчас мелкие крупинки, которые таились в клеточках, стали лазоревыми.

– Ой, здорово! – раздалось вокруг.

– Теперь я хочу, чтобы мы видели, где тут клетчатка, – пусть она станет синей!

Костя добавил в воду какой-то прозрачной жидкости – и стенки клеточек стали синими. Каждая клеточка лежала под микроскопом вся раскрашенная – розовая, голубая, синяя, – вся расчлененная на части неизвестным волшебством.

Старшие ученики, Костины одноклассники, посмеивались: они тоже знали это волшебство! Но младшие глядели на Костю изумленными глазами. А больше всех удивлялась Чечек. Она начинала думать: уж не примешалось ли тут и в самом деле какое-то колдовство?

– Дай я тебе помогу! – торопливо сказала она, когда Костя стал собирать свои склянки. – Давай я тоже понесу!

Костя понес микроскоп в физический кабинет. Чечек со склянками в руках пошла за ним следом. Юннаты, очень довольные докладом, расходились, смеясь и переговариваясь.

– Поставь и уходи, – сказал Костя. – Я сам уберу.

Чечек поставила пузырьки на стол, но не ушла. Она молча рассматривала какие-то странные, неизвестные приборы, которые стояли на полках: колбы, воронки, трубочки. В уголке около окна она заметила большую стеклянную банку, прикрытую бумагой. Чечек осторожно приподняла бумагу и вдруг увидела что-то очень красивое: в банке, в воде, висела нитка, укрепленная на деревянной перекладинке, и на этой нитке что-то сверкало, словно крошечные хрустальные бусинки…

– Кенскин, что это?

– А куда ты забралась, однако? – рассердился Костя. – Не трогай! Толкнешь – и все испортишь! Когда надо будет, сам покажу. Уходи отсюда!

Но Чечек не испугалась:

– Кенскин, я не трогаю. Ты только скажи, пожалуйста, что это такое? А? Это тоже колдовство?

– Да.

– Значит, ты правда колдун?

Костя взглянул на Чечек: смеется? Нет, Чечек не смеялась. Ее черные, чуть раскосые глаза глядели на него серьезно и пытливо.

Костя не выдержал.

– Фу, бурундук! – усмехнулся он. – Уж сразу и поверила. Я не колдун, а химик.

– Химик?

В быстром воображении Чечек пронеслись все только что виденные чудеса, которые так легко делал Костя, и то чудо, которое творится у него в банке, и она сказала, заглядывая Косте в глаза:

– Кенскин, научи меня, а? Я тоже хочу быть химиком!

– Ну вот «научи»! – возразил Костя. – Придет время – сама всему научишься. Ведь это же нам в школе преподают!

– А то, что в банке, – тоже в школе?

– Ну, то не в школе. То я сам в книге прочитал, а теперь делаю опыт.

– А что будет?

Костя, наклонившись над банкой, долго смотрел на нитку с прицепившимися к ней искорками.

– Что будет? Будет хрустальное ожерелье.

– Ожерелье? – обрадовалась Чечек. – Ой, как хорошо! Кенскин, а если я как следует поучусь, то буду химиком?

– Если как следует поучишься, то, конечно, будешь. Однако у тебя терпения не хватит.

– Хватит! – крикнула Чечек. – Вот увидишь!

– Хорошо, увижу, – ответил Костя и, почти насильно выпроводив Чечек, закрыл на ключ дверь кабинета.

У подножия Чейнеш-Кая

Отгудел, отшумел над молчаливыми горами и долинами сердитый Хиус – северный ветер – и умчался туда, куда текут воды Катуни и Бии, сливаясь в большую реку Обь, – в царство снега и льда, к Ледовитому океану.

Один за другим проходили апрельские дни. Горы сбрасывали надоевшие за долгую зиму снега, и на склонах, на теплом, солнечном припеке, уже мерещилась нежная весенняя зелень. Еще немного – и закачались на выступах гор и в долинах светло-желтые первоцветы, похожие на связку золотых ключей; раскрылись маленькие синие фиалки; ярко-розовым цветом оделись ядовитые кустики волчьего лыка, и на лиственницах, растущих всюду по Алтайским горам, запестрели желтые и пурпуровые шишечки…

Юннаты волновались, приставали к Настеньке, а Настенька и сама волновалась не меньше: уже весна! Уже земля лежит влажная и черная, а саженцев у них еще нет!

Анатолий Яковлевич успокаивает их:

– Не бойтесь! Все будет в свое время. Что хорошего, если мы посадим сад, а наутро мороз ударит? Подождите – выберем денек…

Этот денек наступил в конце апреля. Сразу после занятий ребята вышли копать ямки под саженцы. Запестрели платья и рубашки у подножия молчаливой Чейнеш-Кая, загомонили голоса. Жирный чернозем легко поддавался заступу, и от влажных комков поднимались тонкие испарения.

Чечек, повязав косы вокруг головы, чтобы не мешали, старательно нажимала на заступ ногой. Она знала: ей надо очень хорошо работать. А если она будет работать кое-как, то все скажут: «Ну, какая же из нее будет пионерка? В отряде ленивые не нужны!..»

Чечек копала ямки и разбивала комки. Но солнце, весна, душистый ветерок, прилетающий то с вершины горы, с цветущих лиственниц, то с зеленых холодных волн Катуни, отвлекали ее. Она поглядывала вверх, на лиловые скалы Чейнеш-Кая, среди которых, словно свечки, белели взбирающиеся наверх березы. Вот бы залезть туда, на самую вершину, и поглядеть кругом! Сколько гор можно увидеть оттуда!.. Она прислушивалась к неуемному плеску Катуни, к ее буйному весеннему веселью. Вот бы сесть на плот, отвязать его и помчаться по течению! Куда донесет вода? Может, до самого Бийска!..

А потом, спохватившись, с яростью принималась копать, и комки из-под ее заступа разлетались во все стороны.

Когда стемнело и ребята один за другим положили заступы, староста кружка юннатов Костя Кандыков обошел участок. Анатолий Яковлевич еще с засученными рукавами и с заступом в руке стоял у калитки будущего сада. Руководитель по физкультуре Григорий Трофимович, молодой, щеголеватый, сидел рядом на бревнышке, прислонив свой заступ к ноге. Костя подошел к ним.

– Анатолий Яковлевич, а, однако, неладно будет, – сказал он озабоченно.

Оба учителя посмотрели на него.

– А что же неладно, Кандыков?

– Вода далеко. Если весна сухая, поливать нужно как следует.

Анатолий Яковлевич пожал плечами:

– Ну, что же поделаешь? Можно бы, конечно, из нашего прудика воду брать…

– Нет, нельзя, Анатолий Яковлевич. Пруд у нас очень маленький. А мы же хотели туда мальков пустить…

– Так что же ты, Кандыков, предлагаешь? – вытирая травой свои испачканные землей желтые ботинки, спросил Григорий Трофимович. – То, что ты сказал, и без тебя известно. И раз выхода нет – значит, придется все-таки брать воду из Катуни.

Костя в его голосе почуял чуть заметную насмешку, и легкий румянец появился у него на лице.

– А я думал… Может, не из Катуни…

– Ну, ну! – живо подбодрил его Анатолий Яковлевич. – Ну, продолжай! Я, кажется, уже понимаю тебя. Ох, парень, ну ясная же у тебя голова! Я уже и сам об этом думал. Ну конечно, конечно, не из Катуни надо воду брать, а из Гремучего! Ведь это ты хотел сказать, да?

Узкие черные глаза Анатолия Яковлевича засветились весельем. Он дружески хлопнул по плечу Костю, и Костя улыбнулся:

– Да, Анатолий Яковлевич, это.

– Ну, ну, как же ты думаешь это сделать?

– Я думаю, надо подняться повыше по Гремучему и оттуда отвести к нам ручеек… Арык такой. Чтобы прямо в наш прудик вода бежала…

Григорий Трофимович взглянул на Костю с изумлением:

– Сообразил! Здорово!

Анатолий Яковлевич, веселый и радостный, будто ему только подарили бесценный подарок, воскликнул:

– Да мои дети разве что-нибудь не сообразят! Да с моими детьми горы повернуть можно, не то что ручей!..

А на другой день, к вечеру, из школы отправилась делегация за саженцами в город Горно-Алтайск, в знаменитый питомник ученого-мичуринца Михаила Афанасьевича Лисавенко. Ехали трое: Анатолий Яковлевич, староста кружка юннатов Костя Кандыков и его товарищ юннат Вася Манжин, который не чаял поскорее попасть к Лисавенко и посмотреть, как растут яблони.

Накануне, собирая Костю в дорогу, мать заботливо наказывала:

– Уж раз собрались сад сажать, так смотрите там яблоньки-то с умом выбирайте! А то привезете таких, что у нас и расти не будут, – тогда еще хуже наделаете, народ совсем перестанет верить во все эти затеи. Смотрите не погубите нужного дела! Дело это очень серьезное да не простое… Дело это капризное, тут надо всю душу положить, а не как-нибудь! Это не картошина: сунул в землю – она и растет, ударит мороз по ботве, а она новую ботву даст да и опять растет. Яблоня после мороза новых побегов не дает!

А отец, который, отдыхая после трудной плотничьей работы на постройке колхозного двора, сидел около радиоприемника и с трубкой в зубах слушал тихую музыку, с чуть заметной усмешкой покачал головой.

– Ребят забавляют, – сказал он, – вот и весь от этого дела толк…

Костя поглядел на отца. Костя был очень похож на него: такой же крутой лоб, такие же спокойные голубые глаза с темными ресницами, мягко оттеняющими их голубизну.

– Почему ты так говоришь?

– На опыте знаю, вот и говорю, – ответил отец. – И я сам, и мой батя – твой дед – с этим делом намучились. Тоже все хотелось яблоньки завести. У деда твоего в Орловской губернии когда-то большой сад был… А здесь, как мы ни старались, – ничего! Другой раз уж и приживется, глядишь, и цвет наберет – хвать мороз! И крышка. Снова посадим, снова вырастим, другой раз даже до осени добережем – возьмет да ударит в августе белым инеем, да по завязям!.. Дед твой прямо слезами плакал – вот до чего! Так и бросил. А дед хороший садовод был и то ничего поделать не мог. Ну, а что же вы сможете? Так, только время да деньги потратите – на том и кончится.

Отцовы слова немножко расстроили Костю. Он помнил своего деда, этого неугомонного, терпеливого человека, который всю жизнь воевал с землей и все силы отдал, чтобы покорить ее, но так и не покорил…

Наутро Анатолий Яковлевич успокоил Костю.

– Наши деды не так брались за дело, – сказал он. – Наши деды не знали Мичурина, и Мичурин не знал их. Орловские яблони не смогли расти на Алтае и сейчас не смогут. А мичуринские смогут. А если бы не могли, то и у Лисавенко сады не цвели бы и яблоки не созревали!

Костя выслушал его и сказал:

– Все-таки поглядеть бы…

Анатолий Яковлевич засмеялся:

– Вот это характер! Ничему на слово не верит! – И, похлопав его по плечу, добавил: – Ничего, завтра посмотришь. Тогда, может, поверишь!

…Солнце касалось вершины Чейнеш-Кая, когда они спустились к пристани. Кое-кто из ребят дошел с ними до берега и, простившись, побежал домой делать уроки.

Чечек не ходила их провожать. Она долго стояла на поваленном дереве над Гремучим ключом. Ей было видно оттуда, как отошел от берега плот, как двинулся он, плавно раздвигая зеленые, еще искрящиеся вечерним блеском волны, и как пристал к тому берегу, озаренному жарким светом заката. Синяя тень Чейнеш-Кая уже одела школу и деревню своим вечерним сумраком. Но на том берегу было еще светло и ясно. И Чечек было видно, как по белому полотну шоссе подошла грузовая машина и, забрав школьных делегатов, умчалась и пропала среди лиственниц и березовых зарослей, неподвижно застывших над шумливой и пенистой рекой.

Юннаты ходят по городу

Город Горно-Алтайск лежит в долине среди округлых холмов, на самом пороге Горного Алтая.

Косте, нигде не бывавшему дальше своего берега Катуни и тайги окрестных гор, Горно-Алтайск показался очень большим и красивым. Он останавливался перед белыми каменными домами банка и почты. Дом Советов, светлый и праздничный, встал перед ним, как дворец из какой-то хорошей сказки. Ему нравилось, что всюду по улицам настланы дощатые дорожки, так что и в дождь можно пройти, не увязая в грязи. Доски эти качались и прогибались под ногой, и обоих друзей – Костю и Васю Манжина – это очень забавляло.

К Лисавенко пошли не сразу. У Анатолия Яковлевича были дела в облоно, и он отпустил ребят погулять по городу.

Они расстались у Дома Советов, около густого сквера.

– Вот этот сквер, между прочим, Лисавенко сажал, – сказал Анатолий Яковлевич. – А раньше тут была пустая луговина.

– Один? – удивился Манжин.

– Да нет, не один: комсомольцы помогали. Насадили прутиков, а сейчас уже вон какие деревья! Да и по городу пойдете – везде деревья растут. И все они со станции Лисавенко. Вот какой человек живет на свете, ребята! Счастливая судьба у этого человека: пока живет – всем приносит радость, а умрет – его сады будут цвести по всему Алтаю, и люди имя его будут вспоминать с благодарностью. Вот как надо жить, ребята!

– Хоть бы посмотреть на него, однако! – сказал Костя.

– Сегодня посмотрим, – улыбнулся Анатолий Яковлевич. – Сейчас окончу свои дела в облоно – и пойдем. А вы зря времени не теряйте, зайдите пока в Краеведческий музей – это как раз по дороге на станцию.

Костя и Вася Манжин, держась друг за друга, шли по тихим улицам, осененным деревьями. Они удивлялись, что по улицам ходит столько народу: и туда идут, и сюда идут, и когда же, однако, эти люди работают? Они постояли у витрины универмага, полюбовались всякими богатствами, которые были там выставлены, – и обувь, и рубашки, и разная посуда, и всякие портфели, и новенькие, блестящие калоши, и тетради, и краски… Хотели войти в магазин, но не решились, пошли дальше.

Проходя по мосту, остановились, поглядели через перила на извилистую речку, мелкую, но бурливую.

– Эта река как называется? – спросил Костя у малыша, проходившего мимо.

– Улалушка, – ответил мальчик и остановился перед ними. – А вон там – рынок. Летом там мед продают.

– А-а, вот это и есть Улалушка… – задумчиво сказал Костя. – Манжин, ты видишь? Вот от этой речки, значит, и город раньше назывался Улала.

– А тогда это и не город был, – ответил Манжин, – а так просто, деревня. И грязно тут, говорят, было – ног не вытащишь!

Этот же малыш, белокурый, но с алтайским разрезом голубых глаз, проводил их до музея.

Костя улыбнулся ему:

– Пойдем с нами?

Мальчик покачал головой:

– Нет. Я уж ходил. Там страшно.

В музее никого не было. Товарищи несмело двинулись по безмолвным прохладным комнатам. Шаги в этой тишине раздавались так гулко и голоса звучали так странно, что ребята сразу стали ходить на цыпочках и говорить шепотом.

Они поднялись наверх. Манжин, который шел впереди, вдруг остановился, попятился, наступая на ноги Косте. Костя выглянул из-за его плеча, готовый и сам броситься вниз:

– Что там?

– Фу ты! – смущенно улыбнулся Манжин. – Я думал, что живой!

Прямо перед ними, в глубокой нише, стоял шаман. На его плечах висела косматая баранья шуба; на голове, в черных космах, торчали белые перья. Множество полосок из пестрого ситца свешивалось с головы на спину, и на конце каждой полоски висел бубенчик. У ног шамана лежал огромный, обтянутый кожей бубен с изображением какой-то злобной черной рожи.

– Значит, вот они какие были!.. – сказал Костя, разглядывая шамана. – Ну и страшный же!

– И даже какой-то отвратительный, – поморщился Манжин. – Ну, уж я бы такого никогда в свой дом не впустил. Ну его! Пойдем!

Манжин повернулся направо и вдруг отпрянул назад и снова наступил Косте на ногу. В углу сидела женщина в старинном алтайском наряде, в высокой меховой шапке, в длинном чегедеке,[3] с черными косами на плечах.

– Что, еще живую увидел? – усмехнулся Костя. – С тобой, оказывается, по музеям ходить нельзя – все ноги отдавишь!

Приятели дружно рассмеялись, но ненадолго: прошлое алтайского народа вставало перед ними – темное, тяжелое, мрачное, бесправное… И все грустнее, все тяжелее становилось на душе. И трудно было поверить, что все это когда-то существовало.

Манжин возбужденно почесывал затылок, черные глаза его горели – Костя никогда не видел у Манжина таких глаз.

– Ты гляди, гляди… – повторял Вася. – Женщину можно было продать, купить… как лошадь или как собаку. Алтайскую женщину, такую же, как моя мать!

Через два шага он снова тянул Костю за рукав:

– Гляди – ойротский хан угоняет алтайских детей. Он им всем веревки на шею надел – смотри: как собакам! Это все его рабы, он их купил или угнал просто. Это вот и меня мог бы так же сейчас на веревке вести!.. Ах, бедный, бедный алтайский народ, какой же ты был беззащитный!

С удивлением стояли они перед странными предметами, которыми алтайцы обрабатывали землю. Вот андазын – деревянный крюк, напоминающий соху. Этот крюк привязывали к седлу верховой лошади и так пахали. А вот сухое дерево с растаращенными сучьями – этими сучьями боронили поле… Мальчики переглядывались, усмехались: на полях в их колхозах они привыкли видеть тракторы с могучими плугами, с боронами и сеялками.

Весь музей обойти не успели – Анатолий Яковлевич пришел за ними. Костя, когда они вышли из музея, не сразу опомнился. Солнце, тихие улицы, белый дворец Дома Советов, видневшийся вдали, нежный дымок зелени на деревьях, машина, идущая по улице, – как это все далеко от того, что они только что видели в этих безмолвных комнатах!

И долго еще Костя и Манжин не могли стряхнуть с себя раздумья, навеянного мрачным и диким прошлым, которое знали и помнили на Алтае только одни уже старые люди…

Они и не заметили, как дошли до окраины города, как свернули на укатанную дорогу, ведущую вверх по отлогому склону. Путь преградили деревянные ворота, но они были открыты. И, войдя в эти ворота, путники наши оказались в каком-то солнечном, чуть тронутом зеленью саду.

Костя живо обернулся к учителю:

– Анатолий Яковлевич, это мы где? Это мы уже у Лисавенко?

– Да, – ответил Анатолий Яковлевич, – это мы у Лисавенко, в Татанаковском логу.

Музей был забыт. Костю захватила нежная радость весеннего сада, теплые испарения земли, солнечная тишина и почти ощутимая, беззвучная жизнь просыпающихся, тронувшихся в рост деревьев, кустов, трав…

Лепесток яблони

Вереница стройных тополей убегала высоко вверх по склону, до самого гребня отлогой горы – защита от холодных ветров. Четкие, правильные ряды деревьев далеко засеяли склоны. Бесчисленные кусты стояли пушистыми шпалерами. И всюду, куда хватал глаз, чернели вскопанные приствольные круги и разлинованные грядами плантации с какими-то посадками.

Справа и слева сквозь молодую зелень придорожных кустов поглядывали на дорогу небольшие домики. Костя старался угадать, в который из этих домиков они войдут. Но Анатолий Яковлевич шел мимо них, дальше, к самому большому двухэтажному дому с широким резным балконом.

– Здесь Лисавенко живет? – вполголоса спросил Манжин.

– Нет, – ответил Анатолий Яковлевич, – он живет вон там, в старом домике. Мы мимо шли. Вон из-за кустов крыша видна, темная такая. Это и есть его «воронье гнездо» – так он свой дом называет.

– А здесь что?

– А здесь – читай, что на дощечке.

На дверях большого дома блестела квадратная дощечка. Манжин и Костя прочли в один голос:

– «Горно-Алтайская плодово-ягодная опытная станция М. А. Лисавенко».

– А-а, – догадался Костя, – здесь их научные кабинеты!

Около дома рабочие вскапывали землю и просеивали ее сквозь железные сита. Костя вопросительно поглядел на директора:

– Это для чего же, Анатолий Яковлевич?

– Здесь будут клумбы и цветочные грядки. Я в прошлом году заезжал сюда в июле. Вот бы посмотрели, как все цвело! Здесь, около ступеней, – розы: и белые, и красные, и желтые!.. А там, пониже, – пионы, огромные, густые. Тогда, помню, только что прошел дождь. Шапки пионов огрузли, пригнулись к земле. И вот гляжу – будто огромный розовый венок лежит на газоне!..

У Кости загорелись глаза.

– Вот бы нам, Анатолий Яковлевич, а?

– Посадим и мы, – ответил Анатолий Яковлевич, – все посадим!.. А теперь вы, ребята, подождите, а я зайду к Григорию Ивановичу, к завхозу.

Анатолий Яковлевич, поднявшись по деревянным ступенькам, вошел в дом. Костя и Манжин, стоя у края дороги, с любопытством оглядывались по сторонам.

– Гляди, а это что за дерево? – сказал Костя, трогая тонкие светлые ветки, низко повисшие над его головой.

– Может, ива? – отозвался Манжин.

– Ива? А почему такая белесая?

– А может, на ней плесень?

Один из рабочих, молодой парень, усмехнулся:

– «Плесень»! Выдумают тоже! Конечно, это ива. Только ива курайская. Михаил Афанасьич ее из Курайской степи привез. Из этой ивы очень хорошо корзинки плести – вишь, какие ветки? Тонкие, гибкие – как хочешь, так и согнешь. Даже и узлом завязать можно: они у нас часто вместо шпагата идут. А они – «плесень»! Чудаки!

– Манжин, давай и мы такую посадим, а? – сказал Костя. – Ты подумай, какое дерево!

– Давай посадим, – согласился Манжин, – интересное дерево!

– Если вы по саду походите, так еще немало интересных деревьев увидите, – отозвался другой рабочий. – Пожалуй, глаза разбегутся – неизвестно будет, что и сажать!

Костя и Манжин переглянулись:

– А хорошо бы пройти посмотреть!

В это время на крыльце появился Анатолий Яковлевич. Вместе с ним вышел невысокий худощавый завхоз станции Григорий Иванович.

Анатолий Яковлевич, словно угадав мысли Кости и Манжина, сказал:

– Ребята, я пойду с Григорием Ивановичем подберу саженцы, а вы пока посмотрите сад – Григорий Иванович разрешает.

– Позовите из оранжереи Нину, – добавил Григорий Иванович, – она вас поводит.

– Да не ловите ворон! – наказал, уходя, Анатолий Яковлевич. – Внимательнее слушайте да получше глядите.

Завхоз и Анатолий Яковлевич ушли. Костя и Манжин смущенно оглядывались: «Где оранжерея? Кто такая Нина?»

Молодой рабочий, который рассказал им о курайской иве, засмеялся:

– Ох и чудаки! Стоят, как телята, боятся шагу ступить! Да вон, в кустах, длинная низенькая крыша – ну там и оранжерея. Отворите дверцу да кликните Нину. Это наша цветочница-практикантка. Да вот она и сама бежит… Нина! Нина! – закричал он. – Подойдите сюда, тут вас спрашивают!

Нина, краснощекая, белокурая, в голубой кофточке с засученными рукавами, подошла к ребятам. Она поглядела на них серьезными серыми глазами и, хотя сама была лишь чуть-чуть повыше Кости, спросила с важностью:

– Вам что надо, ребятишки?

Но, когда она услышала, что ребята хотят посмотреть сад, сразу оживилась. Она вытерла о траву выпачканные землей руки и, кивнув головой, сказала:

– Пойдемте. Только уж с чего начинать – прямо не знаю! Ну ладно. Что увидим на пути, про то и буду рассказывать. Пойдемте!

Они все трое тихонько пошли по дорожке, испещренной легкой тенью веток.

– Вот мы идем по долине, а кругом сад, – начала Нина. – И на этом склоне сад, и на том склоне яблони, груши, сливы, ягодники всякие… Весь Татанаковский лог – сплошной сад. А теперь вы, ребятишки, представьте, что в этом Татанаковском логу ни одного деревца нет, что эти склоны покрыты выбитой, опаленной травой, что тут бродит скот, что через весь лог вьется пыльная тропинка… и что только одна радость и есть здесь – журчит чистый ручей… Ну, представили?

– Я – нет! – засмеялся Костя, взглянув на Манжина. – А ты?

Манжин, краснея, покачал головой:

– Как так сада нету? Это нельзя представить!

– Вот вы не можете себе этого представить, – продолжала Нина, – а все это именно так и было. Когда Михаил Афанасьевич приехал на Алтай разводить сады, ему дали здесь четыре гектара земли. Это было в 1933 году. Михаил Афанасьевич пришел сюда – а здесь ни деревца, ни кустика. Голые склоны – и все. А нынче, видите?.. Да, впрочем, сразу-то всего увидеть невозможно. У нас теперь одной площади под разными посадками больше восьмидесяти гектаров занято!

Нина водила Костю и Манжина по всему саду, по всем плантациям. Она рассказывала им, как Лисавенко испытывает разные сорта плодовых деревьев, как он их прививает, как скрещивает, опыляет, воспитывает для сурового и своеобразного климата алтайских долин… Как в течение многих лет он собирал и отыскивал местные ягодники и потом испытывал их и опять скрещивал. И уже самые лучшие сорта плодовых и ягодных, самые устойчивые, надежные и плодоносные, рассылал по Алтайскому краю. Хорошо пошли по горным долинам алтайские яблони: «ранетка», скрещенная с «пепин-шафраном», «бельфлёр-китайка», «Ермак – покоритель Сибири»… и множество других сортов, скрещенных с «ранеткой». Таких гибридов у Лисавенко выращено около тридцати тысяч… И ягодники сейчас тоже приживаются в колхозных и школьных садах, особенно выращенные из местных сортов: малина «вислуха», земляника «абориген алтайский», крыжовник «индустрия алтайская»… А новый сорт крыжовника – «мичуринец» – Лисавенко сам вывел.

За эти годы около двух тысяч видов и сортов плодово-ягодных растений находилось на изучении на опытной станции. Один только вид черной смородины был собран из четырехсот мест – по всему Северному полушарию собирали эту смородину. А сколько вырастили сеянцев и саженцев, сколько разослали их по всему краю садоводам и юннатам – счету нет! Каждую весну и каждую осень просто рук не хватает рассылать – туда саженцы, туда семена. И яблони им нужны, и сливы нужны, и картошка нужна – лисавенковская, алтайская «алый глазок», – и овощи, и цветы!.. Все отсюда берут: здесь дадут надежные сорта и учтут, какой сорт именно для той местности пригоден, и научат, как сажать и как ухаживать, и поддержат при неудаче, и порадуются, если все будет хорошо.

– Вы думаете, кто Михаила Афанасьевича сюда, на Алтай, прислал? – сказала Нина, снова приняв важный вид. – Его сам Мичурин прислал! Мичурин сказал ему: надо победить суровую природу Сибири, надо сделать Алтай жемчужиной сибирского садоводства! Вот Михаил Афанасьевич и заложил здесь нашу станцию. А года через два поехал к Мичурину советоваться. Уж очень ему было трудно тогда – никто не верит, что на Алтае могут расти яблони, денег не дают… Да еще и смеются: «Какое на Алтае яблоко? Картошка – вот наше яблоко!» А Мичурин тогда нашего Михаила Афанасьевича и подбодрил. «Иди напролом, – сказал ему Мичурин, – умей стоять за свое дело!» Тогда Михаил Афанасьевич вернулся в свой Татанаковский лог да и взялся еще крепче за работу. Потом Мичурин о нем писал: «Лисавенко кладет начало истории алтайского садоводства». Вот какой человек наш Михаил Афанасьевич! Поняли?

– Поняли, – кивнул головой Манжин.

А Костя спросил:

– Ведь у него орден есть?

– Конечно, есть! – слегка пожав плечами, ответила Нина. – У него и орден Трудового Красного Знамени, и «Знак Почета», и медаль «За доблестный труд», и еще большая серебряная медаль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки! А ты как думал?

Они бродили по всем склонам, тропкам и дорожкам сада. И еще много необыкновенных деревьев и кустов с неслыханными названиями увидели здесь ошеломленные юннаты: японскую таволгу, пенсильванский ясень, корейский кедр, крымскую сосну, бархатное дерево из дальневосточного Приморья…

– А вот поглядите! – сказала Нина и подозвала ребят к невысоким, но очень густым кустам. – Угадайте, что это?

– Если бы листья были, я бы узнал, – сказал Костя, – а когда одни почки…

– И с листьями не узнал бы! – возразила Нина. – У вас на Катуни таких нет. Это черноплодная рябина!

– Черная? – удивился Манжин.

– Да, черная. Совсем черные ягоды. И очень крупные и сладкие. Только от них немножко во рту вяжет. Но варенье варить очень даже хорошо. А ягод на них бывает – просто ветки гнутся!

Костя и Манжин снова переглянулись:

– Нам бы, а?

– Да, не мешало бы.

Нина засмеялась:

– Вам все не мешало бы! Возьмите да посадите – у нас саженцы есть.

Тут Манжин тихонько толкнул Костю под локоть.

– Кто это?

По склону, между бесчисленными кустами чуть зеленеющей смородины, шел невысокий широкоплечий человек. Он шел не торопясь, приглядываясь к кустам. Около некоторых кустов останавливался, легонько трогая пушистые ветки.

Нина, заметив устремленные на склон взгляды ребят, обернулась тоже и сразу вся как-то подобралась, серые глаза ее блеснули.

– Это он!

Костя перевел дух. Это он, это сам Михаил Афанасьевич Лисавенко идет по своему большому саду!

Михаил Афанасьевич увидел ребят и неторопливо направился к ним. Ребята слегка оробели, Манжин незаметно попятился за спину товарища.

– Гости? – спросил Лисавенко. – Юннаты?

– Юннаты за саженцами приехали, – ответила Нина. – Я им сад показывала.

Костя встретил взгляд Михаила Афанасьевича – молодые, задорные и чуть-чуть лукавые глаза улыбались ему сквозь большие очки. Косте сразу стало весело от этого взгляда. Он поспешно сдернул со своей головы кепку и, краснея, сказал:

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич!

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич! – повторил Манжин из-за Костиного плеча и тоже снял шапку.

– Здравствуйте, – ответил Михаил Афанасьевич. – За саженцами приехали? Что сажать будете?

Манжин подтолкнул сзади Костю: отвечай ты! А Костя, ободренный ласковым голосом и деловым тоном Михаила Афанасьевича, уже без всякой робости ответил:

– Яблони хотим посадить. И вишни надо бы. И вот еще, говорят, «виктория» хорошо приживается.

– А где сажать будете?

– На Катуни. Недалеко от Манжерока.

– Хорошо. Надо сорта вам подобрать. Одни приехали?

– Нет. Директор наш здесь. Он с Григорием Ивановичем пошел. За саженцами.

– Нина, – обратился Михаил Афанасьевич к девушке, – скажите там, чтобы им получше деревца подобрали, посильнее. Юннаты ведь!

Нина кивнула головой:

– Хорошо.

– А вам, юннаты, желаю успеха, – сказал Лисавенко, улыбаясь глазами сквозь очки. – Выращивайте сад. Осенью я к вам приеду, погляжу, как у вас дело идет, как сад растет.

– Правда приедете? – спросил Костя.

– Правда. Обязательно приеду.

Михаил Афанасьевич простился с ребятами и пошел дальше по склону. Костя и Манжин глядели ему вслед, пока нежная зелень кустов и деревьев не заслонила его.

– Ну, вы что окаменели? – засмеялась Нина. – Пойдемте саженцы выбирать!

– Да-а… – протянул Манжин, надевая шапку. – Са-авсем простой человек! Са-авсем хороший!

– Не приедет он к нам, – вздохнул Костя. – Если ко всем ездить…

– Вот увидите – приедет! – возразила Нина. – Он юннатов любит. Кому-кому, а уж юннатам всегда самое лучшее даст. И приедет! Он и в Аносинскую школу ездил, и в Чергу. В Черге даже сам яблоньку посадил, «янтарку»!.. Вот увидите – приедет!

– Манжин, – попросил Костя, – ты иди туда, на пункт, а я еще немножко похожу по саду. Мне хочется, однако, на эти яблони поближе посмотреть. А ты мне тогда покричишь… Ладно?

– Ладно, – согласился Манжин.

Нина и Манжин ушли, а Костя вернулся на тот склон, где длинными и стройными рядами стояли яблони. Птицы пели свои весенние песни. Откуда-то издалека доносились голоса рабочих, девичий смех… Но Косте казалось, что он совсем один в этом светлом, полном солнца и радости саду. Он бродил среди яблонь, еще совсем голых, влажных, с набухающими почками цветов.

«А что здесь будет, однако, когда они зацветут? – подумал он. – Эх, посмотреть бы!»

Вдруг в тихой, защищенной со всех сторон ложбинке, на самом горячем, солнечном припеке, он увидел чудо – раскидистое деревце, все белое, все розовое, благоухающее… Затаив дыхание Костя подошел к нему. Свежие, чистые цветы словно открывались ему навстречу, и среди них, нежно подсвечивая их белизну, топорщились еще не раскрывшиеся розовые бутоны. Деревце стояло торжественное и совсем неподвижное – ни одна веточка его не покачивалась, не дрожала, словно оно боялось уронить хоть один свой снежно-розовый лепесток.

«Вот если бы Чечек увидела!.. – подумал Костя. – Ну и заплясала бы!»

Он долго стоял перед яблоней, глядел на нее, вдыхал ее прохладный аромат…

«У нас тоже будут цвести, – решил он. – Может, не нынче, может, не завтра, но яблони у нас цвести будут!»

Мгновенно волшебное видение примерещилось ему: молчаливые зеленые конусы Алтайских гор и среди них бело-розовые сады, уходящие все дальше и дальше, все выше и выше в глубину высокогорных долин…

И, словно клятву, он повторил сам себе:

– Да. Будут!

Издали долетел голос Манжина. Надо возвращаться!..

Что случилось на переправе

Ночью расшумелась Катунь. Где-то в верховьях прошли сильные дожди, и Катунь разбушевалась.

Утром к переправе раньше всех прибежали Чечек и Мая Вилисова: не едут ли из Горно-Алтайска? Не стоит ли машина на том берегу?

– Чечек… Чечек… – вдруг растерянно сказала Мая, – посмотри-ка, а где же плот?

Чечек живо обернулась:

– Ой! А плота нет!..

Плота не было. Только канат черной полоской висел над кипящей зеленовато-белой водой, и обрывок другого каната, на котором ходил плот, беспомощно качался над волнами.

Из-под горы показался старый плотовщик, алтаец Василий. Чечек бросилась ему навстречу.

– Дядя Василий, а где же плот? – закричала она. – Что такое – плот утонул?

– Сорвало, – ответил Василий, не останавливаясь.

Мая тоже подбежала к нему:

– Как сорвало? Когда?

– Ночью. Катунь разыгралась, плот сорвало.

– А как же теперь, дядя Василий? Ведь сегодня Анатолий Яковлич и наши ребята из Горно-Алтайска приедут! Что ж им теперь – на том берегу жить?

– Зачем на том берегу жить? – флегматично отвечал плотовщик. – Плот у Манжерока застрял, притащим.

– Когда притащите?

– Как придется. Через дня три, четыре, пять притащим.

– А наши все на той стороне жить будут?

– Пусть живут. Много новостей наберут. Будут нам рассказывать…

Когда какой-нибудь пассажир возвращался издалека, плотовщик Василий, не выпуская трубки изо рта и глядя куда-то в сторону, в первую очередь спрашивал:

– Табыш-бар ба? (Новости есть?)

Старик делал вид, что ему это вовсе не интересно, а спрашивает он только из вежливости, однако все в округе знали, что плотовщик Василий до страсти любит всякие новости.

– Ой, Чечек! – шепнула Мая, волнуясь. – Он, может, нарочно и плот упустил, чтобы они там побольше новостей набрали! А они вот сейчас приедут, сад привезут – что тогда делать?

– Скорей! – крикнула Чечек. – Скорей Марфе Петровне скажем! Ай-яй! Что нам делать? Все яблоньки на том берегу останутся и совсем завянут!

Было воскресенье, но ребята уже сновали около школы, собирались кучками, сидели на крылечке, копались в саду – подравнивали ямки, тесали колышки для саженцев… И то один, то другой взбирались на зеленый выступ Чейнеш-Кая и смотрели на тот берег Катуни – не видать ли там машины? – хотя Марфа Петровна сказала, что раньше полудня из Горно-Алтайска ни за что не приедут.

Марфа Петровна жила в маленькой белой хатке в глубине школьного двора. Чечек и Мая Вилисова, запыхавшись, влетели во двор, и сразу от двух слов – «Плот сорвало!» – исчезло тихое спокойствие ожидания.

Ребята бросили свои дела и гурьбой помчались на переправу. Выбежала из своей хатки Марфа Петровна и, низко покрывшись платком, тоже поспешила на берег. Прибежала Настенька, старшая пионервожатая. Прибежала молоденькая учительница естествознания Анна Михайловна.

И все стояли на берегу, глядели на мокнущий в воде обрывок каната, на искристую, пенистую реку, шумящую перед ними…

– Лодку бы… – сказал кто-то.

– Лодку?.. А где взять?

– Надо бы нам лодку себе сделать…

– Надо бы! Да ведь сразу-то не сделаешь.

– Лодка в Аскате есть! – вспомнила Анна Михайловна.

– А в Бийске даже пароходы есть… – добавил физрук Григорий Трофимович, который стоял на пригорке, засунув руки в карманы.

Анна Михайловна покраснела, но Марфа Петровна вступилась за нее:

– Ну, Аскат немножко поближе, чем Бийск, – сказала она, – но, конечно, тоже далеко – километра три…

К Марфе Петровне подошел Федя Шумилин из седьмого класса – сильный, коренастый парнишка.

– Марфа Петровна, если сбегать в Аскат, нам лодку дадут?

– Попросим, так дадут. Но ведь ее же на плечах нести нужно – разве наша река против течения пустит? Конечно, если ребята какие посильнее соберутся, то и притащить можно. А где мягко – можно волоком…

– Пойдем да и принесем! – сказал Федя. – А что, ребята?

– Конечно, принесем! – отозвалось сразу несколько голосов. – Три километра – да что ж такого? Идем, ребята! Идем скорее, а то вдруг да наши приедут!

За лодкой идти вызвалось сразу человек пятнадцать. Но отобрали шестерых, самых крепких. И они тут же отправились тропочкой по берегу Катуни в Аскат…

Много волнений было в этот день. Школьники то бежали на переправу узнать – не пришла ли машина? То лезли на гору посмотреть – не несут ли лодку из Аската? То снова хватали заступы – кому-то показалось, что ямки неровные. То пересчитывали колышки и тесали новые – а вдруг какой-нибудь сломается!

Солнце поднималось к полудню. Техничка Христина пришла звать интернатских обедать. Никто не хотел идти. Но Марфа Петровна прикрикнула на них, и все интернатские – и ребята и девочки из дальних деревень, живущие при школе, – вынуждены были бежать в интернат.

– А где Чечек? – оглядываясь, спросила Мая. – Девочки, вы не видали Чечек?

– Наверно, вперед убежала, – сказала Королькова.

А Чечек в это время с уступа на уступ карабкалась на каменистую стену Чейнеш-Кая. Если пойти к Гремучему, тогда переправу видно, а тропку из Аската не видно. Но если взобраться на камень за садом, то тропку видно, но переправа скроется за крышами.

Чечек добралась до первой березки, которая приютилась на зеленом выступе огромной скалы, и уселась здесь, обхватив рукой белый ствол. Уселась и улыбнулась: вот отсюда и тропочка видна и переправа!

«Бурундук!» – вспомнилось Чечек. – Вот бы сейчас поглядел на меня – наверно, опять сказал бы: «Эх, бурундук!» Она улыбнулась.

Тоненькие ручейки бежали в каменистых морщинах Чейнеш-Кая. Над головой высоко-высоко, одна над другой, росли березы. Мышиный горошек развевал над камнями свои кружевные листочки. Прямо перед глазами девочки пробивалась из-под камня маленькая стародубка и словно заглядывала ей в лицо своим птичьим глазком. Прижавшись щекой к прохладной атласной коре березы, Чечек тоненько запела:

Я сижу на зеленой траве,

А травка растет на камнях.

Скоро приедет Кенскин,

Яблони нам привезет.

Машина бежит по шоссе,

Бежит, как железный конь.

Машина везет нам сад,

Яблоньки нам везет и везет…

Полный кузов яблонек нам везет,

Машине весело их везти.

Полный кузов яблонек нам везет,

Полный кузов белых цветов!..

Чечек не спускала глаз с шоссе, которое лежало на той стороне реки. На шоссе было пусто и тихо.

Но, взглянув на тропочку из Аската, она уловила какое-то движение среди кустов. Чечек приподнялась и, держась за березу, вся вытянулась в ту сторону. Да, там идут!.. Через минуту она уже, торопливо скользя, срываясь и обдирая коленки, спускалась вниз. Между кустами мелькнул голубой борт аскатской лодки.

Лодку протащили прямо к переправе. Ребята, раскрасневшиеся, веселые, вытирая пот, рассказывали, как они тащили лодку: где мягко – волоком, где каменисто – на плечах. А один раз на подмытом берегу вдруг заскользили да и упали и лодку уронили прямо в реку, но вовремя схватили, а то озорная Катунь ее сразу утащила бы неизвестно куда.

Скоро вся школа была на берегу, у переправы: школьники, учителя, технички. Пришел даже старенький учитель математики Захар Петрович. Алеша Репейников, который, с тех пор как привезли кроликов, только и делал, что сидел перед ними на корточках и разговаривал с ними, кормил, чистил им клетки или, упустив, ловил их, прибежал тоже. Живой и нетерпеливый, он не мог сидеть спокойно: бегал по берегу, влезал на крышу Васильевой будки, чтобы поскорее увидеть машину.

– Идет! Идет! – вдруг крикнул Алеша и кубарем скатился с крыши.

Все вскочили. На шоссе действительно показалась машина, но она не замедлила ход и не остановилась, а прошла дальше своей дорогой. Чужая. Все снова расселись на берегу, и Алеша вновь полез на крышу. И опять сидели, тихо переговаривались и прислушивались, стараясь сквозь плеск реки услышать шум мотора.

На этот раз первой услышала машину Чечек. Она встала и замерла, подняв руку. И тут же закричала:

– Идет! Идет! Идет!

На той стороне снова появилась машина. На этот раз она не промчалась дальше, а остановилась. И снова все вскочили.

Ребята замахали руками, и дружный крик раздался над Катунью:

– Ура-а! Ура-а! Сад приехал!

Коренастый Федя Шумилин тотчас принялся сталкивать на воду лодку. Товарищи помогали ему. Андрей Киргизов и Ваня Петухов взялись за весла, Федя сел к рулю… Лодка завиляла, не слушаясь руля, и Федя напрягал все свои силы, чтобы справиться с нею.

Вдруг с берега раздался сердитый окрик:

– Стойте! Стойте! Разве так управляют? Я сам! – И Григорий Трофимович крупными прыжками сбежал вниз, к воде. – Куда отправились без меня? Почему не позвали? Да вы разве сдержите? С ума сошли!

Он бросился к лодке и, прошлепав прямо по воде в своих желтых ботинках, перевалился через борт и схватился за руль. Лодка сразу выправилась, словно норовистая лошадь, почуявшая руку хозяина, и, качаясь на кипучих волнах, медленно тронулась через реку.

Этот день будет праздником!

У подножия Чейнеш-Кая целый день не умолкали голоса:

– Анатолий Яковлевич, а я так сажаю?

– Анатолий Яковлевич, а это какой сорт – «ранетка»?

– Анатолий Яковлевич, а «пепин-шафрановый» – какое яблоко?

– А у моего саженца очень корешки длинные, в ямку не влезают!..

Анатолий Яковлевич, уже успевший загореть под весенним солнцем, с потным лбом и засученными рукавами, носился по всему участку. Показывал, как надо сажать, как расправлять корешки, как привязывать колышки… и тут же объяснял, что «пепин-шафрановый» – яблоко очень красивое, глянцевитое, а что вот эти саженцы – «Ермак – покоритель Сибири» – это яблоко очень хорошее в лежке, а вот эти саженцы – «китайка»: она совсем не боится мороза и крепка на ветках.

Вокруг Настеньки, которая раздавала саженцы, толпились ребята:

– Настенька, мне «пурпуровую ранетку» дай, у нее яблочки красные!

– Мне «пепин-шафрановый»!

– А мне «Ермака», «Ермака»!

– А мне разных – и «Ермака», и «ранетку», и «янтарную»!..

Школьники совсем забыли, что такое усталость. Они бережно разбирали яблоньки, разминали руками землю у корней, привязывали к свежим колышкам тоненькие, шаткие деревца.

Кроме яблонек, Анатолий Яковлевич привез из Горно-Алтайска несколько десятков смородиновых кустов и несколько сотен кустиков клубники «виктория». Все это тоже надо было немедленно сажать, пока не засохли корни…

Вместе со школьниками работали и учителя: и Марфа Петровна, и Анна Михайловна, и старенький учитель математики, и Григорий Трофимович…

Говор и смех весь день не умолкали под горой. И никто не замечал, что Чечек, чем-то очень огорченная, молча и без радости сажает свои яблоньки.

Но Костя заметил это:

– Что, бурундук, устала?

– Вот ишо! – сердито ответила Чечек.

– Не «ишо», а «еще»!

– Ишо!

– Вот так – заупрямилась! Устала, так отдохни. А злиться нечего, однако.

Костя ушел. Чечек проводила его мрачным взглядом и принялась расправлять корешки своей четвертой яблоньки: у каждого ученика было их по четыре. Чечек осторожно присыпала корешки землей, пока Мая держала колышек, и потом долго и ласково своими теплыми руками приминала землю вокруг саженца. Но тонкие черные брови ее по-прежнему хмурились и пухлые губы выражали обиду.

Сумерки застали школьников в саду. Огромная задумчивая Чейнеш-Кая со своим мохнатым венком на вершине словно устала целый день глядеть на эту суету: она погасила на себе все краски – лиловые и оранжевые оттенки камней, зелень трав, белизну берез – и накрыла сад своей голубой тенью. Но это не помогло. Долго еще перекликались голоса, гремели ведра – ребята бегали за водой на Катунь и поливали саженцы.

Ведер в школе оказалось мало – на всех не хватало. Чечек, видя, что ей ведра не дождаться, побежала в деревню, к Костиной матери, и попросила у нее бадеечку. Оттуда она сразу прошла на реку, зачерпнула воды; рассеянно поднимаясь по тропочке к саду, шла и плескала воду, шла и плескала, обливая свое пестрое, с красными цветочками платье.

Чечек подошла к своим яблонькам, приподняла бадейку, чтобы полить их. Вдруг какой-то зверек шмыгнул у нее из-под ног в густой куст боярышника.

– Ай! – крикнула Чечек и с размаху поставила на землю бадейку. – Кто это?

В сад с громким криком неожиданно вбежал сынишка Анатолия Яковлевича, маленький Сашка.

– Алеша! Алеша! – закричал он что есть мочи. – Скорей! Твои кролики убежали!

Алеша Репейников бросился из сада.

– Тише! Тише! – кричали на него со всех сторон. – Яблоньки – гляди! Налетишь – сломаешь!

Алеша ничего не слышал. Он ринулся в сарай, где стояли кроличьи клетки. Одна была приоткрыта: кролик перегрыз веревочку на дверце и убежал. А за ним убежали и еще три.

Алеша в отчаянии оглянулся кругом. Одного он увидел сразу – кролик жевал травку у садовой изгороди и пошевеливал длинными ушами. Он был очень доволен, что может побегать в вечерней прохладе по росистой траве. Алеша подкрался к нему и, с размаху упав на землю, схватил кролика, запер в клетку и побежал в сад:

– Ребята, еще три кролика бегают! Ловить надо!

– Ай, они все наши яблоньки погрызут! – завопили девочки. – Они все яблоньки попортят!

И со всех сторон посыпались на Алешу упреки:

– Вечно у него кролики убегают!

– Кроликовод тоже!

– Только их кормит да гладит, а углядеть не может!..

Кролики шмыгали по саду то тут, то там. Ребята гонялись за ними, кричали и еще больше пугали их. Не обошлось без несчастья: неуклюжий Андрей Колосков упал и сломал яблоньку Катеньки Киргизовой. Катенька старалась поставить сломанную верхушку, но верхушка падала, и Катенька громко плакала:

– Мою самую дорогую, пепиновую-шафрановую, сломали!

Двух кроликов поймали, а третьего нигде не могли найти. Алеша ходил по саду, заглядывал под каждый кустик и у всех спрашивал:

– Тут не пробегал? Не видели?

– А я знаю, где кролик сидит, – тихонько сказала Чечек Мае Вилисовой.

– Где? – живо спросила Мая.

Чечек кивнула на куст боярышника:

– Там притаился.

– Что же ты молчишь? – удивилась Мая и тотчас закричала: – Алешка, сюда! Он здесь притаился!

Куст окружили, и Алеша схватил кролика.

– Теперь все, – сказал он. – Уж попались, так теперь из моих рук не вырвутся!

Ребята вокруг засмеялись:

– Да сколько раз в твои руки попадались, а то и дело по улице бегают!..

Вечер темнел. Небо гасло за спиной Чейнеш-Кая. Ребята медленно, не торопясь пошли из сада, очень усталые и очень веселые. Все было посажено, все было полито – пусть приживается!

– Этот день для нас очень большой, – сказал на прощание Анатолий Яковлевич. – Мы заложили сад, первый сад в нашей округе! Давайте запомним это число – двадцать седьмое апреля!

– И пусть это будет наш юннатский праздник, – подхватила Марфа Петровна, – праздник сада! И в будущем мы каждый год будем праздновать этот день!

– И не учиться? – крикнул Семушка из шестого класса, известный ленивец.

Все засмеялись.

– А Семушке только бы не учиться!

– Нет, учиться все-таки будем, Семушка, – с улыбкой ответил Анатолий Яковлевич, – но будем в этот день делать юннатские доклады, будем отмечать наши юннатские успехи и производить новые посадки… Постепенно и в колхозе сад заложим, и у каждого двора яблонь насажаем, и в полях лесозащитные полосы вырастим… Да, столько еще у нас с вами работы и радостей, ребята, что и жизни нашей, пожалуй, не хватит!

Чечек побежала к Евдокии Ивановне, понесла бадеечку. Желтый Кобас попрыгал вокруг нее, похватал за платье, но Чечек только отмахнулась от него:

– Ну тебя, Кобас! Не лезь ко мне, а то стукну!

– Входи, входи, Чечек! – ласково встретила ее Евдокия Ивановна, принимая бадейку. – Сейчас свет зажгу. Наших-то мужиков еще дома нету.

Чечек молча уселась на лавке.

– Ты что невеселая, или устала? – спросила Евдокия Ивановна.

Она щелкнула выключателем, и мягкий свет озарил ее розовое улыбчивое лицо и светло-русые колечки волос, вьющихся около ушей.

– Я не устала, я же не устала! – ответила Чечек. – И Кенскин думает, что я устала! И еще думает, что я злюсь. А конечно, злюсь, когда обманывают! – У Чечек задрожал голос, и она сердито насупилась.

– Э, вот как? Обманывают? – удивилась Евдокия Ивановна. – А кто же это обманывает тебя, Чечек?

– Все, все! И Анатолий Яковлич и Кенскин!

– И Константин? Ну подожди, мы ему сейчас зададим жару, пускай только придет!

– А я уже пришел, – отозвался Костя из кухни. Он вошел в горницу и чуть-чуть удивленно посмотрел на Чечек. – А за что же это мне жару, однако?

– За что! – крикнула Чечек. – А за то, чтобы не обманывал!

– Чтобы не обманывал?..

– Ну да! А как будто не знает! Притворяются все! Сказали – яблоньки будем сажать, а сами…

Чечек вдруг громко заплакала, облокотившись на стол и закрыв лицо ладонями. Костя поглядел на Чечек, поглядел на мать – и снова на Чечек:

– Ну, что же? Сказали – будем сажать яблоньки, так и посадили!..

– А, посадили! А какие же это яблоньки? Ты думаешь, я не знаю, какие яблоньки бывают. Яблоньки все в белых цветах и в розовых – все в цветах. Я же думала: полная машина белых цветов, а это какие-то прутики. На них даже листьев и то нету! Думаешь, если я из тайги приехала, то и не знаю ничего? А я вот знаю!

Костя усмехнулся:

– Вот так, покричи еще. А я пока пойду руки вымою. – И он пошел в сени к рукомойнику.

Мать засмеялась.

– Ох, Чечек! – сказала она со смехом. – Ох, бедняжка! Да кто же тебе сказал, что яблоньки сразу цветут?

– Все говорили! И девочки наши говорили, что у яблонек розовые и белые цветы. Да я и на картинке видела… А они – вон какие!

– Да у этих тоже будут цветы – не сразу же! Ведь эти прутики еще не яблоньки, они еще яблоневые детки!

Чечек посмотрела на нее мокрыми черными глазами:

– А тогда почем они знают, что это яблоньки? А может, это осины какие-нибудь?

– Так ведь их же у Лисавенко из яблочного зернышка выращивали. А из яблочного зернышка осина вырастет разве?

Евдокия Ивановна рассмеялась, Чечек улыбнулась тоже. А когда Костя, умывшись, вошел в горницу, она соскочила с лавки ему навстречу.

– Кенскин, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, – ты скажи – только говори правду! – ты мне скажи: а наши яблоньки все-таки будут цвести белыми цветами? Ну когда-нибудь будут?

– Конечно, будут, – ответил Костя. – А как же? Придет время – и зацветут. Ты этот первый цвет увидишь.

– А ты?

– А я – нет. Меня уже в нашей школе не будет тогда… – И, слегка отстранив Чечек рукой, Костя сказал: – Мама, а что это отец не идет? Ужинать бы…

– Сейчас соберу… – сказала мать. – Садись, Чечек!

Чечек, усевшись за стол, задумчиво глядела на Костю: на будущий год его уже не будет здесь!.. А Костя, подвигая к ней поближе хлеб и масло, сказал:

– Ну что, накричалась? Все выложила? Эх ты, бурундук. Как чуть что, так уж и плакать. А еще тоже – в пионеры собралась!

– А я и не плачу! – досадуя на прорвавшиеся слезы, ответила Чечек. – Я са-авсем и не плакала, это просто слезы выскочили. Буду я плакать, вот еще!

Вскоре пришел отец. Стали ужинать. После ужина Костя долго рассказывал о том, что он увидел в Татанаковском логу: о яблонях, стоящих бессчетными рядами, о склонах, заросших смородиной, о ягодных плантациях… И особенно подробно рассказал он о яблоньке, которую видел в теплой ложбине, о том, какая красивая и нарядная она стояла – вся белая и вся розовая…

Отец внимательно слушал Костю и тихо повторял:

– Да. Видно, время меняется. Время меняется…

Чечек могла бы списать задачу, но…

В это утро Чечек приснился сон. Ей снилось, что она у бабушки Тарынчак в аиле, что она сидит у костра на мягкой шкуре дикого козла, а вверху, над головой, в дымовом отверстии аила, светится голубое небо и празднично, по-весеннему чирикают и щебечут какие-то веселые птицы.

– Вот и весна пришла! – по-алтайски сказала Чечек, улыбаясь во сне. – Бабушка, ты слышишь птиц?..

С этими словами Чечек открыла глаза. Мая Вилисова, которая спала на соседней постели, приподняла с подушки голову. Солнце, прорвавшись сквозь голубые занавески, пронизало теплым сиянием ее светлые спутанные волосы, похожие на пушистый ковыль. Мая засмеялась:

– Что это ты – во сне или наяву?

Чечек, румяная от сна, глядела на Маю и несколько мгновений не могла сообразить, как это ее бабушка Тарынчак со своим коричневым лицом и смоляными косами вдруг превратилась в белокурую Маю.

– Тебе бабушка приснилась? – спросила Мая.

– Да, – улыбнулась Чечек. – И птицы щебетали…

– Да они и сейчас щебечут, – сказала Мая. – Слышишь? Это воробьи веселятся!

Девочки в интернате вставали, убирали постели, умывались. Лида Королькова, строгая дежурная, крикнула:

– Чечек! Мая! Открываю форточку. Долго будете лежать?

Чечек вскочила, быстро оделась, взялась расплетать косы… И вдруг вспомнила:

– Ай-яй! А задачка?

С тех пор как Чечек задумала вступить в пионерский отряд, она очень старалась хорошо учиться. Но вчера ей не повезло – никак не выходила задачка! Лида хотела ей помочь, но Чечек отказалась: она считала, что обязана решить сама. «Встану пораньше – и решу!»

Но пораньше не встала, проспала.

«Ничего. Сейчас сяду, – сказала сама себе Чечек, – сяду и сделаю – вот еще! Пока волосы расплетаю, пойду птиц послушаю!»

Чечек вышла на улицу. Высокое небо сияло над горами. Из тайги, с окрестных долин, с распаханных полей, с черных гряд колхозных огородов – отовсюду веяли свежие запахи зацветающей, потеплевшей земли, и склоны гор звенели птичьими голосами… Чечек, прислушиваясь, узнавала голоса птиц:

«Щегол! А это синичка… А вот и кукушечка закричала!..»

Чечек вспомнилась сказка, которую рассказывала ей бабушка Тарынчак, про бедную девушку, которая стала кукушечкой и улетела в дымовое отверстие из аила…

Вдруг откуда-то, из далекого далека, сквозь тихое цветение, сквозь солнце и нежную музыку птичьих голосов пронеслась суровая, ледяная струя ветра. Чечек почувствовала это холодное дыхание на своих еще горячих от сна щеках и, встревожившись, подняла глаза к дальним вершинам, почти таким же голубым, как небо. И она увидела, что гора Эдиган стоит в белой облачной шапке и над Катунью, цепляясь за верхушки лиственниц, тянется седая облачная борода…

– Э-э! – сказала Чечек. – Ненастье подходит. Завтра дождь пойдет… Ну ничего… если теплый – нам польет землю…

– Чечек, – закричала с крыльца Эркелей, – мы завтракать садимся!

Так Чечек слушала птиц, заплетала косы и пропустила утро. А перед уроками не утерпела – забежала вместе с подругами в сад взглянуть на яблоньки. Тоненькие прутики чуть покачивались над юннатскими грядами, засеянными овощами, – тоненькие, слабые прутики с нежной зеленью на верхушках…

Чечек постояла у своих четырех яблонек. Они все прижились, стояли веселенькие. Но Чечек смотрела на них без любви:

«Белые цветы! Яблоки! Это на таких тощих деревцах? У них и листья такие же, как на всех деревьях… Нет! Белые цветы на дереве все равно никогда не вырастут. Этого не бывает!»

На первом уроке был русский язык. Марфа Петровна задала написать сочинение: «Как я проводила праздник Первое мая», а потом рассказывала о том, как начался и откуда возник этот необычный праздник. У Чечек по сердцу прошла горячая волна: в день первомайского праздника ее будут принимать в пионеры!

И только на второй перемене, перед уроком математики, Чечек вдруг спохватилась, что не сделала задачу:

– Ой, са-авсем плохо! Са-авсем плохо!.. – и побежала в класс.

В классе никого не было. В открытую форточку широко вливался свежий воздух. И опять в этом душистом весеннем дыхании она почувствовала какую-то недобрую, ледяную струйку…

Но задача отвлекла все ее внимание. Она достала задачник, бумагу, карандаш. И тут же увидела, что на парте лежит тетрадь ее соседки – Лиды Корольковой. Тетрадь была раскрыта, а на ее страницах, аккуратно выписанная, лежала перед Чечек решенная задача.

– Хо! – мгновенно обрадовалась Чечек.

Она быстро заглянула в Лидину тетрадку, схватила карандаш… И вдруг, вся покраснев, резко отодвинула ее на край парты и закрыла. Вот так! Чуть не вздумала списать задачу! Послезавтра она будет давать торжественное пионерское обещание, а сегодня снова хотела украсть чужой труд, чужие мысли… «И не стыдно тебе? – сердито корила себя Чечек. – Тьфу, тьфу!»

Чечек задумалась над задачкой. Но только она начала соображать, как за нее приняться, – прозвенел звонок. Чечек нервно написала первый вопрос… Но было уже поздно. Захар Петрович вошел в класс.

– Ты что же, так и не решила задачку? – прошептала ей Лида Королькова.

Чечек покачала головой:

– Нет.

Лида подозрительно посмотрела на свою тетрадь:

– А ты мою тетрадку трогала?

– Трогала.

– А зачем?

– Закрыла и отодвинула. Вот зачем! – И Чечек гордо посмотрела Лиде в глаза.

Лида смутилась: поняла, что зря обидела подругу.

– Ну, а как же теперь? – сочувственно прошептала она. – А вдруг тебя вызовут?

– Чечек Торбогошева, к доске, – сказал Захар Петрович, не поднимая глаз от журнала.

Чечек и Лида обменялись испуганным взглядом. Чечек почувствовала себя так, будто идет по краю обрыва, по каменной тропе, и тропа эта вдруг дрогнула и поползла под ее ногою…

Чуть-чуть побледнев, она вышла к доске.

«Зачем бояться? – убеждала она себя. – Надо еще подумать как следует – и решить. А бояться зачем? Это хуже всего – бояться!»

– Ты решила задачу, Чечек? – спросил Захар Петрович. – Объясни, как ты ее решила.

– Я не решила, Захар Петрович.

Учитель удивленно посмотрел на нее поверх очков:

– Это как же так – не решила?

– Я не решила, но я все-таки ее поняла, Захар Петрович. Вот давайте я сейчас ее на доске решу!

– Нет, почему ты все-таки не решила ее дома? Значит, ты считаешь, что домашние уроки делать необязательно?

Чечек знала, что будет неприятный разговор; знала, что Захар Петрович очень обижается, когда не выполняют домашние задания; знала, что ей придется стоять и краснеть перед всем классом под его язвительными речами… Но что же делать?

Чечек старалась держаться спокойно. Что бы ни было сказано обидного – это все-таки не то, что сказали ей однажды. «Умел воровать – умей и ответ держать!» – вот что однажды пришлось ей выслушать!.. А теперь – нет! Что угодно, а вот этого ей сказать нынче никто не может!

Захар Петрович еще поворчал, голос у него стал очень жалобный. Вот какие у него ученики есть: считают, что хотят – решают задачи, хотят – нет. И еще пожаловался: он, старый человек, из последних своих сил старается научить своих учеников, а они с ним считаться совсем не хотят.

Чечек стояла с опущенными глазами и вертела в руках мел, не замечая, что измазала этим мелом руки и черный фартук и даже на носу оставила белое пятно.

– Ну так, а теперь запиши условие, – сказал наконец Захар Петрович уже другим, своим обычным деловым тоном.

Чечек обрадовалась: кончилось! Теперь только надо как следует решить задачу.

Чечек сосредоточила все свое внимание на том, что диктовал ей Захар Петрович.

И вот стало так: класс, ученики, неясные их шепоты, поскрипывание парт, шелест страниц, пение птиц за окнами – все исчезло. Осталась только большая черная доска – и на ней белые цифры задачи. Чечек с минуту смотрела на эту доску.

– Подумай… подумай… – негромко, предупреждающе повторял Захар Петрович, – не спеши…

– Надо сначала узнать, сколько гектаров было вспахано в первый день…

Захар Петрович весело кивнул головой:

– Так, так. Ну, узнавай!

Чечек решила задачу смело и быстро. После каждого вопроса она взглядывала на учителя и, встретив его приветливые глаза и ободряющий кивок головы, уверенно продолжала дальше. Вот наконец последний вопрос…

И вдруг Чечек сбилась. Нахмурясь, закусив губу, она обежала глазами всю доску и опять почувствовала, как узкая, опасная тропа осыпается у нее под ногами.

Напряженная тишина класса окружала ее. Захар Петрович тоже молчал, лицо его как-то замкнулось. Он ждал.

«Провалилась… Провалилась!..» – в смятении думала Чечек. Это слово без конца повторялось в ее мозгу и мешало хоть что-нибудь сообразить.

– Ну, – негромко сказал Захар Петрович, – в чем же дело? Дописывай!

Чечек почти машинально дописала последний вопрос и поставила последнюю цифру – цифру ответа.

– Правильно! – громко и отчетливо сказал Захар Петрович. – Садись! – и, пряча в глазах улыбку удовольствия, склонился над журналом.

Чечек будто только теперь получила возможность дышать. И сразу вернулось все – и класс, и ученики, и их шепот, и движения, и пение птиц за окнами.

Вытерев тряпкой руки, она прошла на свое место. Смуглый румянец горел на ее щеках, черные глаза блестели. Садясь за парту, она улыбнулась Лиде. И Лида шепнула ей:

– Молодец!

Слово, данное на всю жизнь

Ночью была большая борьба: боролась весна со злым Хиусом – северным ветром. И Хиус одолел. Он нагнал холодных туч, и первомайское утро проглянуло на землю сквозь мелкую, частую дымку холодного дождя, а над Катунью опять тянулись серые волокна…

И все-таки это был праздник! Уже с утра то в одном конце деревни, то в другом слышались песни. Из домов доносились запахи пирогов и жареного мяса. Маленькие ребятишки, несмотря на дождь, бегали друг к другу, из двора во двор, – каждому нужно было показать свои праздничные обновки: у кого платье, у кого лента, у кого новые сапоги.

Евдокия Ивановна тоже встретила праздник – напекла и пирогов и ватрушек. Она постелила на стол новую скатерть с голубой каймой, начистила мелом самовар, и он блестел, как серебряный, отражая и пеструю посуду на столе, и окна, и белые занавески на окнах…

Костя, хотя и любил пироги с печенкой, а еще больше – сладкие ватрушки с творогом, все-таки недолго усидел за столом. Ему не терпелось: надо бежать в школу, там еще не все готово к сегодняшнему праздничному вечеру.

Наскоро позавтракав и запихнув в рот большущий кусок пирога, он встал из-за стола.

– Куда же ты? – огорчилась мать. – Не поел, не попил!..

– «Не поел»! – усмехнулся Костя. – А три пирога где? А две ватрушки?.. А ну-ка, посчитай!..

– Да уж неужели не можешь за столом как следует посидеть?

– Некогда, мама! – сказал Костя, надевая пиджак. – Некогда мне сегодня!

– В будни некогда, в праздник некогда! Да что это за народ такой растет!

– А ведь и нам с тобой рассиживаться некогда, – возразил отец. – Слышишь? Звонят. На собрание зовут!.. Или, может, ты не пойдешь? – Отец незаметно подмигнул Косте.

Мать живо поднялась из-за стола:

– Вот так! Не пойду, как же! Только вам, мужикам, на собрания ходить – ишь ты!.. Ах, батюшки, и правда звонят! А я еще и не одета как следует и не причесана! Все с вашими пирогами да с ватрушками… Уж там небось Анатолий Яковлевич пришел!

Костя забежал к Ване Петухову, который жил дома через два от него, и постучал в окно:

– Петухов, пошли в школу!

– Пошли! – отозвался Ваня.

Петухов выскочил на крыльцо, на ходу надевая курточку.

– Костя, ты подожди-ка – сказал он, – зайди-ка сюда!

– Когда заходить! Там у нас еще гирлянды не все повешены!

– Да на минутку!.. Ты зайди-ка сюда, посоветуй!

Он повел Костю на задворки:

– Видишь участочек? Тут у нас отец табак сажает. А что, если тут яблоньку посадить, как думаешь?

– Яблоньку?..

Костя огляделся, обошел участок кругом:

– Подожди. Где у нас юг и где север?.. Э, нет, Ваня, не очень хорошо – с севера место открытое.

– Может, с этой стороны тополей насажать?

– Можно. Или тополей, или клену. Тоже быстро растет.

– Ладно, посажу, – решил Ваня.

По скользкой от дождя тропочке они выбрались на дорогу.

– Ты молодец, однако, – сказал Костя, – хорошо придумал! Пожалуй, и мне надо около двора местечко подыскать…

Над крышей правления колхоза слабо полоскался красный флаг. На широком резном крыльце и около открытых окон правления толпился народ.

– Гляди, народу-то пришло на собрание! – удивился Ваня. – Даже в правлении не помещаются!

– А что же? – сказал с гордостью Костя. – Ведь доклад-то сегодня наш Анатолий Яковлевич делает!

– Пойдем послушаем!

– Пойдем. Под окно.

Костя и Ваня Петухов подошли к одному из раскрытых окон правления. Они немного оттеснили стоявших тут девушек, и им сразу стало видно Анатолия Яковлевича. Директор школы стоял около стола председателя, слегка опираясь рукой на красное сукно. Голос его был слышен отчетливо:

– …Этот праздник еще раз напоминает нам о том, что мы, трудящиеся люди, – хозяева нашей земли. Так будем же настоящими хозяевами – заботливыми, деятельными, инициативными… Наш народ-кочевник когда-то мечтал о стоянке, где трава не сохнет и не желтеет, где цветы синие и голубые круглый год цветут, откуда птицы не улетают и зверь не бежит. Теперь эта мечта стала явью. Этой счастливой стоянкой является для нас колхозная жизнь!.. Так помните, товарищи, что нам надо крепко беречь эту счастливую жизнь. Эта жизнь завоевана не легко. За нее плачено дорогой ценой – ценой крови наших лучших людей, погибших за Родину, за наш мирный труд…

Когда Анатолий Яковлевич кончил говорить, к ребятам подбежала Ольга Наева:

– Вот и они! Скорее в школу!.. Костя, бери молоток! Мы там над трибуной хвою никак прибить не можем – все сваливается и сваливается!

– А я? – спросил Ваня.

– И ты, и ты! Скорее!

Школьники еще накануне притащили из тайги охапки зеленых веток сосны и лиственницы, украшенных, словно ягодками, пурпуровыми шишечками и желтыми колосками на верхушках побегов. Весь школьный зал зеленел этими ветками. Девочки, несмотря на дождь, сбегали в долину, поднялись по склону и набрали цветов.

Они прибежали вымокшие, продрогшие.

Но зато у знамени в стаканах, вазочках и горшках красовались весенние цветы – желтые и голубые фиалки, розовато-лиловые кисти ятрышника, сквозные, как елочки, белые любки, желтые звездочки лапчатки… Кто-то из смелых забрался высоко на вершину и принес оттуда золотых огоньков, которые горели, будто раскаленные угольки.

Костя прикрепил хвойную гирлянду и прошел по залу, оглядываясь по сторонам. Зал выглядел торжественным и нарядным. На стенах – вырезанные из красной бумаги пятиконечные звезды. Цветочные горшки, принесенные сюда из всех классов, обернуты розовой бумагой. На лампочках резные абажуры из цветной бумаги…

Костя прошел по всей школе, отыскивая Чечек. В классах топились печи. Лиственничные поленья горели жарко, оранжевые отблески весело и уютно играли на бревенчатых стенах и чисто промытых половицах. Около печки в пятом классе Костя нашел Чечек. Она помешивала кочергой дрова и что-то шептала, глядя в огонь.

– Ну, как дела, однако? – спросил Костя, стараясь, как всегда, сохранять суровый вид, хотя спокойные, ясные глаза изобличали его добрый характер.

Чечек посмотрела на него. В ее глубоких зрачках дрожали искорки отраженного пламени.

– Боюсь!.. – прошептала Чечек.

Костя присел на охапку больших поленьев, лежавших возле печки:

– А что у тебя за бумажка такая на коленях?

– Торжественное обещание.

– Выучила?

– Да.

– Ничего, не бойся. Это уж такой день! И боишься и радуешься…

– Кенскин, а ты помнишь, как тебя в пионеры принимали?

– Ну еще бы! Разве это можно не помнить? Такие дни в жизни не забываются.

– Кенскин, а ты тоже боялся?

– Да, Чечек. Только не «боялся», а волновался.

Чечек незаметно улыбнулась. Вот Костя назвал ее Чечек, как настоящего человека. А то все «бурундук» да «бурундук»…

– А знаешь, Кенскин, люди такое обещание на всю жизнь дают!

Костя ответил серьезно и ласково:

– Знаю, Чечек! – и добавил, задумчиво глядя в огонь: – Я тоже его на всю жизнь дал.

…К вечеру усилился дождь. Чейнеш-Кая стояла мрачной, темной стеной, наполовину одевшись туманом. Хиус выл и гудел над крышами. Но сквозь гул ветра из колхоза донеслась тонкая мелодия комыса,[4] рассыпались малиновые лады гармошки, прорвалась веселая песня – праздник шел по деревне.

А в школе всюду загорелись огни, и в классах зашумел, загомонил радостный молодой народ. Потом зазвонил школьный звонок, приглашая в зал школьников и гостей. Много народу пришло из деревни – родные, знакомые. Пришла и Костина мать, Евдокия Ивановна. Она уже успела повидать Чечек, приласкала ее, успокоила насколько могла, вплела в ее косы новые розовые атласные ленты… Как же не подбодрить человека в такую важную минуту, если около него нет матери?

Но вот пропел пионерский горн, и звуки его, словно звенящие золотые лучи, заполнили зал, прорвались сквозь окна, сквозь дождь и пролетели над колхозом. Тогда люди приостановили свое гулянье и сказали друг другу с доброй улыбкой: «Сегодня в нашей школе большой пионерский сбор! Сегодня новые пионеры дают торжественное обещание».

И снова пропел пионерский горн, и золотые звуки его сквозь дождь и тьму пролетели над темными горами и долинами. Где-то в глуши отозвались им пробужденная птица, любопытная белка выглянула из дупла, и медведь приподнял рыжую голову. Большая гора Чейнеш-Кая приняла эти звуки и повторила их несколько раз. А пастухам в тайге показалось, что не один горн поет внизу, на берегу Катуни, а много горнов поют и трубят на вершинах гор…

И вот ударили барабаны и рассыпали торжественную маршевую дробь. Барабанщики – оба тонкие, стройные, в красных галстуках, в белых рубашках – легким шагом прошли через весь зал, красиво и важно приподняв локти над барабанами. Лица их были серьезны и торжественны, и тонкие палочки в их руках будто сами собой мелко и ритмично ударяли в тугие барабаны.

Отряд за отрядом со своими вожатыми шли следом, четко отбивая шаг. Подойдя к самой сцене, барабанщики дружно ударили в барабаны еще раз, опустили палочки и стали по сторонам. Отряды построились направо и налево. Старшая вожатая Настенька, в белой атласной кофточке, с новеньким красным галстуком на шее, вся какая-то праздничная и в то же время сосредоточенная, вышла на середину. Ее милое круглое лицо зарумянилось, гладкие светло-русые волосы чуть-чуть взмокли на висках.

Вожатые отрядов, глядя прямо в строгие и взволнованные синие глаза старшей вожатой, отдавали торжественные рапорты. У некоторых от волнения срывался голос: слишком много народу смотрело на них в этот день, слишком много народу их слушало.

Чечек и еще двое – Ваня Михайлов и Нюша Саруева – стояли в стороне. Чечек не слышала своего дыхания. Сейчас, вот сейчас она выйдет на сцену и произнесет необыкновенные слова… Сейчас, сейчас…

На сцену вышел Анатолий Яковлевич. Чечек не могла уловить, что он говорит. И, хотя все время ждала, что ее позовут, все-таки вздрогнула, когда услышала свое имя.

Они вышли все трое. И здесь, у алого знамени, в присутствии всех пионеров, они произнесли свое торжественное пионерское обещание:

– Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю быть верным заветам Ленина.

Зал замер.

Слова эти прозвучали как большая клятва, которой человек изменить не может.

Голос Чечек чуть-чуть звенел и дрожал. Евдокия Ивановна, глядя на ее побледневшее лицо, не вытерпела: слезы подступили у нее к глазам.

– Дети, дети мои! – шептала она, плача и улыбаясь. – Ах, дети, дети!..

Сзади тоже кто-то вздыхал: эти пионерские клятвы растрогали взрослых людей до слез.

Старшая вожатая приняла торжественное обещание и, подойдя к Чечек – она стояла первой, – повязала ей пионерский галстук.

А когда все окончилось и вожатая поздравила их, Чечек в первый раз отдала пионерский салют. И тут ей показалось, что она как-то сразу выросла, сразу стала большая.

Вечер был такой веселый, такой радостный, какого никогда не было в жизни Чечек. Подруги поздравляли ее, обнимали, тормошили. А она все поправляла галстук и все беспокоилась, что его сомнут. Увидев Костю, она подбежала к нему:

– Кенскин!.. – и, еще раз расправив галстук, остановилась перед ним, вся сияющая от радости, и отдала салют.

Костя улыбнулся.

Ему хотелось сказать: «Вот напыжилась! Эх ты, бурундук!» Но он понял, что сейчас так с ней разговаривать нельзя.

– Поздравляю тебя, Чечек! – сказал он. – Вот бы Яжнай был сейчас, а?

– Да, Яжная нету!.. – вздохнула Чечек. – Если бы Яжнай был! Э-э, если бы Яжнай был! И мать была бы! И отец был бы! И бабушка… – Но тут же снова заблестела глазами. – А твоя матушка не ушла, Кенскин?

– Да как же я уйду! В такой-то день да уйду! – Евдокия Ивановна пробиралась к ним из дальнего конца зала.

Чечек бросилась к ней, и они крепко обнялись.

– Сегодня ночевать ко мне пойдешь, – сказала Евдокия Ивановна. – Пускай же и наш отец посмотрит на новую пионерку!

Чечек взглянула ей в лицо своими влажными глазами и снова уткнулась в ее розовую кофточку.

Школьники выходили на сцену, читали стихи, пели, танцевали. Чечек, сидя рядом с Маей и Лидой Корольковой, с удовольствием смотрела и слушала и громче всех хлопала в ладоши. И все-таки та радость, которая томила ее, не находила выхода. Чечек хотелось бы самой петь, плясать или вскочить на лошадь и поскакать куда-нибудь навстречу ветру.

Она встала и тихонько выбралась из зала. Пройдя мимо пустых классов, она вышла на заднее крыльцо постоять под ночным небом, послушать дождь, посмотреть на черные конусы гор. Но когда вышла, то удивилась: дождя не было и, как часто бывает в Горном Алтае, погода внезапно изменилась. Куда-то умчались холодные тучи, с гор тянуло запахом цветущей лиственницы, небо искрилось от звезд. Чистые, омытые дождем звезды переливались, мерцали и словно затевали там, наверху, какую-то таинственную безмолвную игру. Они словно тоже радовались празднику пионерки Чечек.

Чечек счастливо вздохнула и улыбнулась: вот какие дни бывают иногда в жизни человека!

Встреча весны

Наступал конец учебного года. Приближались экзамены. Школьники на уроках стали более сосредоточенными. Даже самые большие ленивцы и шалуны притихли и призадумались над своими отметками.

Костя занимался очень много и серьезно. Он уже твердо знал, чего хочет в жизни: он хочет сажать сады. И он обдумывал заявление, которое подаст в Барнаульский плодово-ягодный техникум. Все было решено, и все было хорошо.

Но иногда налетали откуда-то минуты волнения и чуть-чуть расстраивали его светлый душевный мир. То вдруг выйдет он в коридор во время перемены и будто в первый раз увидит давно знакомые желтоватые бревенчатые стены с трещинами и сучками, широкие белые рамы, подоконники, уставленные цветами – многие из этих цветов были выращены им самим, – и вдруг что-то слегка схватит за сердце. То зайдет после занятий в сад прополоть траву – и остановится и глядит кругом: на молодые деревца, на крышу школы, осененную кленами, на прекрасную Чейнеш-Кая – и не знает, что такое происходит с ним… А потом понял: «Это все прощается со мной – вот что! И это я сам прощаюсь!..»

Но Костя не давал этим минутам надолго захватывать сердце.

«Ничего, – говорил он сам себе, – ничего. Хватит! Работать надо».

Молодой садик радовал его. Все яблоньки прижились. После экзаменов надо будет взяться за арык, чтобы летом сад не остался без воды. Надо собрать ребят и проследить путь, по которому пройдет арык. К осени надо подготовить еще кусочек земли – придут новые ученики и тоже будут сажать яблоньки. Лишь бы установилась погода! Лишь бы вошла в силу весна!

А весна за силу бралась. После дождей гуще раскинулась зелень по долинам, ярче запестрели горные луговинки, темнее и пушистее стала нежная хвоя на лиственницах, веселее и бурливее зашумела Катунь.

В одно из солнечных воскресений Марфа Петровна вздумала устроить «праздник весны». Марфа Петровна любила придумывать праздники. Она затевала зимой походы в тайгу: пробежаться на лыжах, послушать голоса клестов, когда они, словно красные яблочки, сидят на заснеженных деревьях; поискать следы зверей и разгадать, чей след; набрать сосновых и кедровых шишек…

Такие же праздники бывали и осенью, когда уходили в горы на целый день, обедали у костра и возвращались с охапками разноцветных листьев, а потом записывали в дневниках свои наблюдения и впечатления, а листья расклеивали в гербарии.

Школьники любили эти походы. Заранее никто не знал, куда идут, что будут делать. Все делалось как-то само собой, и, может быть, поэтому всегда было очень весело.

Чечек, когда услышала, что Марфа Петровна собирает ребят праздновать весну, сразу побежала искать Костю. Дома его не было.

«Значит, в саду», – решила Чечек.

С бадейкой в одной руке и с кистью в другой Костя ходил по саду и подмазывал известкой уже побеленные стволы яблонь. Кое-где плохо побелено, кое-где просвечивают стволики, а солнце весной горячее, может обжечь молодую кору. Чечек подошла к нему и, заглядывая в глаза, сказала:

– Кенскин, ты пойдешь с нами?

– Нет, некогда мне, – ответил Костя.

– Ну, а почему, Кенскин?

– Потому что некогда, сказал уже.

– Ну, Кенскин, пойдем! Там, наверху, теперь цветов много, очень-очень много! Ну, Кенскин, а?

Чечек и с одной и с другой стороны заглядывала в лицо Косте, то на одно, то на другое ухо сдвигала свою круглую шапочку с малиновой кисточкой и все просила: «Пойдем, пойдем!»

Костя, как всегда спокойный, шел от яблоньки к яблоньке со своей белой бадейкой и невозмутимо отмахивался от нее:

– Отстань, однако! Что я – маленький, что ли, с вами по горам лазить? Что, у меня работы нет? Дома загородку поправить надо, почитать надо. А я буду с ними ходить цветы собирать!

Но Чечек не отстала.

– Кенскин, – грустно и ласково сказала она наконец, – ведь на будущий год тебя уже в школе не будет… Ведь это в последний раз, Кенскин!..

Костя посмотрел на нее, на ее черные, немножко косые глаза, которые умоляли, на полураскрытые пухлые губы, на круглую шапочку, сдвинутую на левую бровь, – и не выдержал, усмехнулся:

– Ох, и пристанешь же ты, бурундук! Уж скорее бы Яжнай приехал, освободил бы меня от своей сестры!

Чечек засмеялась и побежала к школе, подпрыгивая и прихлопывая в ладоши:

– Пойдет! Пойдет! Пойдет!

…Школьники поднимались по светлой долине. Чистые, яркие травы устилали отлогие склоны гор. Прекрасные лиственницы, одетые шелковой хвоей, стояли в отдалении друг от друга, словно в саду, а сад этот уходил далеко по долине и высоко по склонам на многие километры… Маленькие пестрые цветы ютились на уступах гор, среди кустов бересклета и дикой малины. А по всей долине цвели высокие темно-красные цветы маральника, крупные лепестки их пылали, пронизанные солнцем.

Настенька напомнила о весеннем гербарии. И юннаты принялись старательно собирать цветы и травы. А Марфа Петровна сказала:

– Собирайте больше цветов – венки плести будем!

И сама она, низко надвинув на глаза платок, рвала красные цветы и что-то напевала и чему-то улыбалась. Может, тому, что светит теплое солнце и земля расцветает; может, тому, что вокруг нее по зеленым склонам поют и смеются ее ученики, которым отданы вся любовь ее и все заботы. А может быть, Марфа Петровна еще раз почувствовала, что жизнь человека, любящего свою работу, всегда прекрасна – и на заре молодости, и на закате дней…

То один, то другой подбегал к ней с вопросами:

– Марфа Петровна, что это? Куриная слепота?

– Какая же это «слепота»! Это лапчатка. Цветок маленький, как золотая звездочка, и зелень нарядная, вырезная… А лютик, что куриной слепотой зовут, гораздо крупнее, грубее – приглядитесь как следует! В этой лапчатке есть дубильные вещества.

– Марфа Петровна, а это какая травка? Сверху листья совсем зеленые, а снизу – какие-то синеватые.

– Это травка – горечавка. Это травка добрая, помогает людям при болезнях сердца, желудок лечит… Желтыми цветами зацветет в июле – помните, такие крупные желтые цветы?

Иногда Марфа Петровна и сама срывала какой-нибудь стебелек, еще без цветов и без бутонов:

– А вот что это такое, кто скажет?.. Ну-ка, юннаты?

И заставляла рассказать об этом растении все: и как оно цветет, и когда цветет, и какими особыми свойствами оно обладает.

Когда поднялись высоко по долине, Костя, усмехаясь, сказал Манжину:

– Пока шли, весь учебник ботаники повторили. Ох, однако, хитрая же у нас Марфа Петровна!

Алеша Репейников, забежавший далеко вперед, вдруг появился на вершине зеленого увала.

– Сюда! – закричал он, размахивая шапкой. – Здесь озеро есть!

– Идем!.. – отозвалась Марфа Петровна. – Ребята, к озеру!

На вершине увала, на срезанном конусе, лежало круглое, как чаша, озеро. Оно было полно голубого хрусталя и света. Ни камышей, ни кустиков не росло на его берегах, только травы стояли – чистые, высокие. На берегах этого озера уселись отдыхать – будто пестрый венок лег вокруг голубой воды. Тут же занялись разборкой трав. Мальчики отбирали лучшие экземпляры для гербария, а девочки плели венки. Из самых красивых, из самых ярких цветов сплели венок Марфе Петровне, и она надела его поверх белого платка. Девочки тоже надели венки. И все глядели друг на друга и смеялись.

– Лида, Лида, – сказала подруге Мая Вилисова. – Ты погляди на Чечек! Погляди, как ей красиво в венке!

Чечек вскочила, подбежала к воде и заглянула в нее, как в зеркало. Черные косы ее коснулись воды, и оттуда, из светлой глубины, глянуло ей в глаза яркое отражение – смуглая девочка с красным венком на черных волосах…

Чечек, очень довольная, поглядела на всех блестящими глазами.

– Э! – задорно крикнула она. – А почему наши ребята без венков? Давайте их тоже нарядим!

Поднялся веселый шум.

– Нарядим! Нарядим! – кричали девочки.

– Вот еще! – возражали ребята. – Выдумали тоже!

Но девочки уже плели венки, заплетали зеленью красные, белые и желтые цветы. Настенька первая сплела венок. Она с лукавой улыбкой пошла по бережку и запела:

Со вьюном я хожу,

С золотым я хожу!

Я не знаю, куда вьюн положить!..

И все подхватили эту песню. Костя со страхом смотрел на Настеньку, которая подходила все ближе и ближе. Уж не вздумает ли она этот «вьюн» положить ему на голову?..

Между тем Чечек тоже сплела венок. Она торопливо связывала его зелеными травинками и тревожно поглядывала на Настеньку: зачем это она пошла в Костину сторону?

И все с улыбкой пели и ждали, кому наденет Настенька свой венок. Так и есть: идет к двоим, сидящим в стороне, – к Косте и Манжину. Манжин улыбался, добрые глаза его светились, как щелочки. А Костя уперся руками в землю, готовый вскочить и убежать в тайгу. Вот еще не хватало, чтобы на него, на такого большого парня, надели венок!

Настенька остановилась против Манжина, и Костя успокоился и даже чуть-чуть улыбнулся, искоса поглядывая на Васю. Но с последним словом песни Настенька вдруг повернулась к Косте и надела на него венок. Костя вскочил.

– Ну что это, однако! – проворчал он, весь красный от досады и смущения. – Ну вот еще! Не надо мне!..

Но все кричали, смеялись, хлопали в ладоши. Костя сердито снял венок, но Настенька опять на него надела. И чем больше Костя сердился, тем веселее смеялись все вокруг. Наконец Марфа Петровна сказала:

– Ну, Костя, ты что это дикий какой! Сегодня уж так будет – весну всегда в венках встречают. Раз пошел с нами, так и подчиняйся!.. Девочки, выходите, надевайте мальчикам венки – сегодня такой день!

И ребятам пришлось подчиниться. Кто с досадой, кто со смущением, кто с удовольствием, но все надели венки. И никто не заметил, как Чечек со своим нежным венком из лиловых фиалок подбежала к Косте вслед за Настенькой… и не успела! Она хотела было сдернуть с Костиной головы Настенькин венок из баранчиков и курослепов, но вовремя удержалась и тихонько отошла за спины подруг.

Больше всех был доволен этой затеей Алеша Репейников. Он весело сдвигал свой венок то на одно ухо, то на другое. И до тех пор двигал, пока не разорвал его и желтые цветы не распались на звенья.

– Эх, ну и сплели! – сказал он. – Не могли получше сделать!

Он собирал обрывки венка, пытаясь связать их. Что это: все в венках будут, а он – нет!

– Да вот у Чечек еще венок есть! – крикнула Лида Королькова. – Чечек, надень свой венок Алешке!

Все расступились, пропуская Чечек, и как-то вышло, что Чечек и Алеша стали друг против друга и все глядели на них.

– Ну, надевай скорей! – сказал Алеша, подставляя свою круглую белесую голову.

Но Чечек гордо поглядела на него, поджала губы, бросила лиловый венок на траву и отошла. Алеша, смеясь, поднял его:

– Ох, ты! Бросает!.. Ну и не надо, я и сам возьму!

– Становитесь в хоровод, ребятишки! – сказала Марфа Петровна. – Запевайте дружно!

Весна, весна красная,

Приди, весна, с радостью,

С радостью, с радостью,

С великою милостью!..

Далеко улетела песня по окрестным горам. Ей вторили птицы в тайге. Ей улыбались сквозь сон раскрывающиеся цветы. И, может быть, сама Весна, услышав призывные молодые голоса, ускоряла свой шаг, поднимаясь в Алтайские горы…

Домой возвращались немножко усталые, с большими букетами трав и цветов для гербария. Мальчики теряли по дороге свои венки или вешали их на ветви лиственниц. Алеша Репейников надел шапку, а венок хотел оставить где-нибудь в кустарнике, но поглядел на душистые лиловые фиалки и надел его поверх шапки – уж очень красивый венок сплела Чечек!

Всем было хорошо, все были веселы и голодны, смеялись, подшучивали друг над другом, предвкушали веселый час ужина. И никто не знал, какой серьезный разговор разгорается у трех подруг, идущих сзади.

– Чечек, не отказывайся, – строго сказала Лида Королькова, – ты на Алешку злишься!

Чечек сдвинула черные брови:

– А что мне его – целовать?

– Фу, Чечек! – крикнула Мая. – Не притворяйся! Ты его просто ненавидишь! Я уже давно заметила. Тогда Анатолий Яковлич сказал: «Подержи мешок с овсом, пусть Алеша покормит кроликов», а ты сразу мешок и положила!

– Удивительно! – пожала плечами Лида.

– И еще и еще!.. – продолжала Мая запальчиво. – У него кролик убежал в сад, Алешка ищет, а ты видела, где он, и молчала. Почему это? И сегодня – взяла и бросила венок на землю!

– Ну и что же? – угрюмо сказала Чечек. – Ну, вот взяла и бросила. И не хочу Алешке надевать на голову, а буду всегда бросать!

– О-ей! – удивилась Лида. – Почему это? Он тебя, может, ругал?

Чечек сердито молчала.

– Никогда он ее не ругал, – сказала Мая. – За что это он будет ругаться?

– Это нехорошо, Чечек, – с упреком обратилась к ней Лида. – Он, может, какой-то приставучий и суетливый какой-то… ну, а все-таки он же наш пионер, товарищ наш…

– О! Товарищ! – возмутилась Чечек. – Очень хороший товарищ! А кто про меня хотел Анатолю Яковличу сказать? Все не хотят, а он: «Пойду скажу! Надо сказать!» Только ребята не дали, а то бы побежал. А что ему? Только бы мне назло! Чтобы я обратно домой убежала – вот что он хотел!.. Да, товарищ!

Мая всплеснула руками:

– Ой, что говорит!

А Лида Королькова нахмурилась:

– Ну, Чечек, ты совсем заблудилась. А вот хочешь знать? Если бы я считала, что надо про тебя сказать Анатолю Яковличу… ну если бы считала, что это тебе даст пользу… я бы тоже пошла и сказала.

Чечек остановилась:

– Про меня? Ты?..

– Да, про тебя. Да, я.

– А я думала – ты моя подруга!

Чечек вдруг сорвала с головы свой красный венок, забросила его и хотела бежать. Но Лида схватила ее за руку.

– Что ты, Чечек! Да, конечно, я твоя подруга, – твердо сказала она. – Ну, ты же выслушай меня сначала, а потом убегай! Вот если бы я думала, что если я скажу Анатолю Яковличу, как ты сочинения списываешь, и это тебе поможет, и ты больше не будешь списывать, а будешь хорошо учиться, – я пошла бы и сказала…

Чечек попробовала выдернуть руку, но Лида держала ее крепко:

– Подожди, дослушай… Ну, а я и другие подумали, что ты и так поймешь, и можно Анатолю Яковличу не говорить, – вот и не сказали. Ну, а Алешка считал, что для тебя будет лучше, если Анатолю Яковличу сказать, – ну, он и хотел…

– Чтобы для меня было лучше?

– Ну конечно! – подхватила Мая. – Что же ты думала, что он назло?

– Да, назло!

– Ой, Чечек! – задумчиво сказала Лида Королькова. – Что я думаю… что я думаю! Уж не рано ли мы приняли тебя в пионеры?

Чечек испуганно поглядела на подруг и опустила голову. Мая тотчас обняла ее за плечи:

– Ну, не говори так, Лида, не говори! Чечек подумает немного – и поймет. Мало ли, иногда человек живет, живет и чего-нибудь не понимает. А потом подумает – и поймет. А я вот тоже многого не понимаю. Думаю: почему так? В избе жить лучше, а наш дедушка все равно в аиле живет!.. И почему это: у меня отец алтаец, а волосы у меня белые? У мамы тоже волосы белые, потому что она русская. Но ведь у отца черные? Значит, надо, чтобы у меня половина волос была белая, а половина – черная. А почему же я вся белая?

Лида невольно усмехнулась:

– Да ну тебя, Майка!

А Чечек молчала всю дорогу и думала о чем-то. И подруги не мешали ей.

В домике Марфы Петровны

Прошел май. Прошли трудные, волнующие дни экзаменов.

В эти дни Костя не знал и не видел ничего, кроме книг, учебников, тетрадей, чертежей.

Ваня Петухов, которому Костя помогал готовиться к экзаменам, однажды сказал:

– А ты-то, Кандыков, что сидишь над учебниками не вставая? Ты и так сдашь!

– Как сдать… – ответил Костя. – Можно сдать по-разному. А я хочу – на пятерки.

Костя сдал на пятерки. И лишь на другой день после того, как в последний раз вышел из экзаменационного зала, он вдруг почувствовал, что жизнь хороша и разнообразна. Ему хотелось все: и побежать в сад проверить яблоньки, и взяться за арык, и послушать болтовню Чечек, расспросить о ее делах. Но отец сказал, что в колхозе нужны люди на посадку картошки, и Костя с удовольствием отправился в поле. А самой главной заботой его было – написать заявление и отправить в Барнаульский плодово-ягодный техникум.

Кроме всех этих забот, возникла еще одна: он вдруг, помимо своей воли, стал актером.

Однажды, возвращаясь с колхозного поля чуть-чуть усталый, он зашел в школьный сад. Нежная листва маленьких яблонь смутно зеленела в синеватых сумерках. Деревца стояли тихие, словно удивленные, что они живут, что у них под мягкой корой идут соки, что они, как и взрослые деревья, тоже сумели развернуть листья.

Костя медленно шел по саду и, задумчиво улыбаясь, думал: «Ухожу… И в классе уже кто-то другой будет сидеть на моей парте. И за моими яблоньками будет ухаживать кто-то другой. А меня здесь будто и не было… яблоньки мои и то меня забудут… Ну, это-то ничего. Лишь бы ребята их любили!»

В таком чуть-чуть грустном раздумье он вышел из сада на школьный двор. И тут же несколько голосов окликнуло его:

– А, вот как раз и он… Кандыков! Костя! Иди сюда!

На крыльце беленого домика, в котором жила Марфа Петровна, сидели ученики – и младшие, и старшие, и средние. И сама Марфа Петровна в своем белом, надвинутом на глаза платке сидела на верхней ступеньке. Настенька, Ольга Наева из шестого, Таня Чубукова, Алеша Репейников, Мамин Сияб – все кричали и звали Костю. И звонче всех кричала Чечек:

– Кенскин, иди сюда! Иди скорее! Бежи!

Тут же кто-то поправил ее:

– «Бежи»! Эх, ты, а еще в шестой класс перешла!

Произошел быстрый спор:

– Да, «бежи», потому что – «бежать».

– Нет, «беги», потому что – «бегать».

– Ну и пусть «бегать»! Вот еще! – И Чечек снова закричала: – Кенскин, бегай сюда!

Костя подошел, немножко удивленный:

– Что случилось? – и сразу посмотрел на Чечек: опять что-нибудь натворила?

Чечек поняла его взгляд и, мешая со смехом звонкие слова, зачастила:

– Нет, нет, Кенскин, я ничего! А ты у нас Петр Великий будешь! А Манжин будет арап! А Мая будет невеста! А я буду на пиру танцевать!

Костя растерялся:

– Я – Петр Великий? Манжин – арап?..

Все рассмеялись.

– Сядь, Кандыков, – улыбаясь, сказала Марфа Петровна. – Мы тебе сейчас все расскажем.

Оказалось, что драмкружок, перед тем как ученики уйдут из школы на лето, решил поставить прощальный спектакль. Но задумали ставить пьесу и снова вспомнили, что пьес-то у них нет. Старые, заигранные ставить не хотелось. Решили что-нибудь инсценировать. Так, на Новый год они ставили спектакль по книге Гайдара «Тимур и его команда». В марте разыграли сказку про бабку и деда: как бабка поехала в поле пахать, а старик взялся за домашние дела. Этот спектакль был такой веселый, что смех в зале ни на минуту не умолкал. Неизвестно, как сами артисты терпели, не смеялись. Но что же поставить теперь?

– Скоро Пушкинские дни, – сказала Марфа Петровна. – Может, что-нибудь у Пушкина взять?

Два вечера просидели за Пушкиным: читали вслух стихи, просматривали повести, сказки…

– Вот как нравится мне «Арап Петра Великого»! – сказала Настенька. – Я сегодня ночью прочитала. И прямо так нравится!

– А давайте возьмемся за «Арапа»! – предложила Марфа Петровна. – Петр Великий, ассамблеи, бояре…

Воображение вспыхнуло. Заговорили наперебой: что можно изобразить, как изобразить, кто кого будет играть. В тот же вечер сели писать пьесу. Оказалось, что сделать это нелегко: нужно разбить текст на действия, нужно переложить его на диалоги и монологи… Но труда не жалели – и через неделю пьеса была готова. Может, она получилась не так уж складно – но что за беда! Зато какие интересные слова можно было произносить со сцены и какие необыкновенные костюмы можно было придумать!..

Но когда взялись разучивать роли, Таня Чубукова испугалась:

– Что это мы! Что мы задумали! Да у нас же ничего нет: ни декораций, ни костюмов – ничего… И причесок нет! А откуда мы кринолины возьмем? Ведь тогда кринолины носили.

– Э, не беда! – возразила Марфа Петровна. Она в своем воображении уже видела этот спектакль, он уже пленил ее, в ее уме уже звучали раздумчивые реплики Ибрагима, и твердый голос Петра, и неясные речи плачущей невесты. – Не беда! Сейчас ничего нет, а возьмемся да все сделаем – вот и все будет! Ну, посмотрим: что нам для декораций нужно? Так… Столы. Кресла… Можно на стулья подушки положить да накрыть чем-нибудь – вот и кресла! Кто возьмется?

– Ну, это просто! – отозвалась Ольга Наева. – Это хоть и я могу.

– Ладно, ты делай кресла. Теперь люстру надо. Люстру обязательно! Ну, кто сделает люстру?

Все молчали, поглядывая друг на друга.

– Ну, кто же?

– А мы же не знаем, какая бывает люстра… – робко сказала Мая.

– Ну что такое «не знаем»? Не знаете, так узнаете. Раз охотников нет, то сделай это ты, Настенька.

Настенька слабо замахала рукой, словно отгоняя пчелу:

– Нет, нет, Марфа Петровна, я не сумею. Я даже не знаю, как и взяться! Ведь я никогда ни одной люстры даже не видела!

Но Марфа Петровна не слушала:

– Сделаешь, сделаешь. Отыщи картинку да посмотри, если не видела.

Настенька, совсем растерянная, побежала в библиотеку. Она надеялась, что хоть в какой-нибудь книге найдет картинку с люстрой.

С этого вечера в домике Марфы Петровны словно улей гудел. Марфа Петровна привезла из Элекманара большой кусок марли. Девочки кроили эту марлю, красили, крахмалили, шили бальные платья для ассамблеи. Белые, розовые и голубые, воздушные, словно облака, куски материи пышно лежали на столах, топорщились на лавках, развевались среди комнаты – примеривались, притачивались. Наряжали невесту. Мая стояла среди комнаты, поеживаясь голыми плечами. Девочки из старших классов – Ольга Наева и Таня Чубукова – улаживали на ней белый лиф.

– Сборок побольше, сборок побольше! – говорила Марфа Петровна. – А вокруг шеи надо еще воланчик сделать. А вот сюда – цветок… Надюша, дай цветок покрасивее!

Надюша, румяная, чернокосая, сидела у окошка, словно Весна, окруженная легким ворохом красных и белых цветов. Цветы возникали у нее в руках очень легко и быстро – густые розы, зубчатые гвоздики, пушистые астры. Красные и белые цветы, потому что у Надюши была только красная и белая бумага. Маленькие острые обрезки пестрели у нее под ногами.

– Розу, – спросила Надюша, – или астру?

Марфа Петровна приложила к жестким оборочкам красную розу, потом белую розу, потом красную гвоздику… Мая не смела шевелиться, но изо всех сил косилась в зеркальце, висевшее на стене: как это будет?

– Нет, нет! – сказала Марфа Петровна. – Красные цветы невесте – грубо!

– Если бы розовые… – прошептала Эркелей.

– А что, нужны розовые? – подхватила Лида Королькова. – Давайте сюда, краска осталась!

– Цветы, цветы! А вот что с юбкой делать? – вдруг закричала Ольга Наева, которая прилаживала на Мае юбку. – Ведь она падает, виснет! Ну что это, разве это придворная дама стоит! Просто сосулька какая-то!

– Кринолины надо.

– Вот то-то и дело, что кринолины! А из чего?

– Я знаю из чего! В сарае старая бочка валяется – можно обручи снять.

– Может, лучше из проволоки сделать?

– А где проволока?

– В колхозе у кладовщика попросим! Что ему, жалко?

– Чечек, бежим за проволокой! – крикнула Катя Киргизова.

– Бежим!

На пороге девочки столкнулись с Настенькой. Она была совсем расстроена.

– Марфа Петровна, нигде люстры нет. Ну что делать? А где есть, так нарисовано мелко – не разберешь ничего!

– А ты поищи, придумай, – ответила Марфа Петровна.

– Я не знаю!..

– Что это такое: «Не знаю»! – сказала Марфа Петровна. – Кто это тебя учил отступать? Добиваться надо, а не отступать! У Анатолия Яковлевича была?.. Нет? К нему сходи. К математику сходи. К Анне Михайловне…

Настенька ушла снова.

Вскоре прибежали Нюша Саруева и Алеша Репейников. Они принесли целую охапку мятого льна.

– Алешка, уходи! – взвизгнула Мая.

Но Алеша не слышал.

– Вот, дали! Сам Матвей Петрович дал! – закричал он. – А конюх начал ругаться, говорит: «Тут три пары вожжей выйдет». А мы говорим: «А кто старше – конюх или председатель? Нам же сам председатель Матвей Петрович велел!..»

– Давай, давай сюда! – обрадовалась Марфа Петровна, принимая лен. – Девочки, добывайте щипцы, сейчас парики будем завивать!.. А ты, Алеша, иди отсюда, беги в зал, там ребятам помоги – они декорации делают.

Вскоре явились Чечек и Катя Киргизова. Зазвенела проволока, с грохотом вкатились ржавые обручи с разбитой кадки. Пошли в дело старые материнские юбки, которые ворохом лежали в углу. К этим юбкам решили пришивать каркасы для кринолинов. Обручи не пригодились – они были слишком тяжелые, прорывали материю. А гнутая проволока оказалась хороша.

Первая надела платье с кринолином Мая, и все девочки закричали от восторга:

– Ой, красиво! Придворная дама! Как на картинке – аккурат, аккурат так!

– А мне? А мне? – спрашивала Чечек, теребя Марфу Петровну. – А мне тоже такое платье будет? И с голыми руками? И прическа будет?

– Все будет! – отвечала Марфа Петровна. – Ты у нас самая первая дама будешь. Только побыстрее иголкой шевели!

Потом встал еще один вопрос: как одеть мальчиков? Этот вопрос обсуждали всем миром. Позвали ребят, стали вспоминать, у кого из них какие пиджаки есть, какие курточки…

– А шляпы?

– У нашего конюха шляпа есть, только обвислая…

– Ничего! Треуголку сделаем: поля загнем, белые оборки пришьем…

– У Григория Трофимыча есть шляпа!

– Не даст. Она у него новая.

– Даст! Он с ребятами сцену делает. Даст!

– А кафтан Петру?

– Может, отцов пиджак?

– Не выйдет. Надо, чтобы кафтан длинный был. А Косте отцов пиджак почти впору будет. Вот дылда вырос!

Бегали по деревне, выпрашивали пиджаки, курточки. Манжина одели очень хорошо: черная плисовая жакетка Костиной матери выглядела на нем как отличный кафтан, только рукава подогнули, а белое жабо из марли казалось настоящим кружевом.

– Смотрите, какой Манжин красивый! Смотрите! Только надо его сажей чуть-чуть подмазать – он же арап!

– Не надо! А то скажут, что он ходил трубы чистить.

– Ну, тогда коричневой краской. А какой же арап, если белый?

– Ну, это-то хорошо! А вот Петру, Петру что надевать?.. Вот вырос ты, Кандыков, – ни во что не обрядишь!.. Ты вспомни: может, у вас какой дедушкин армяк завалялся?

– Армяк? Это царю-то? Ему мундир нужен!

– Стойте! Я знаю, где мундир взять, – сказал Ваня Петухов. – У Карповых. У дяди Павла Карпова мундирчик есть – новенький, офицерский!

– Кандыков, ступай проси! – сказала Марфа Петровна.

– Я… боюсь. Как-то неудобно.

– С Петуховым идите. Что тут неудобного? Раз нужно!

…Дядя Павел Карпов только что вернулся с пашни и садился обедать.

– Мой мундир? – удивился он. – Ну, не знаю…

– Что такое «не знаю»! – вмешалась его жена Степанида. – Вот еще что вздумали! Дай им новенький мундир!

– Да ведь мы аккуратно будем, – возражал Ваня, – мы его и не помнем даже! Все будет в порядке.

– Ничего не знаю! – отмахнулась тетка Степанида. – Что хотите говорите, а мундир не дам! Ишь ты, что вздумали – новенький мундир им на баловство дать! Разорвут, пятен насажают…

– Да тетя Степанида, ну мы тебе даем слово!..

– Никакого вашего слова мне не нужно! Куда мне его, ваше слово-то?

Костя, красный от конфуза, потянул Петухова за рукав:

– Пойдем. Раз не дают, значит, нельзя. Хватит тебе!.. – и вышел из избы.

Ваня Петухов попытался еще уверить тетку Степаниду, что мундир им просто необходим, но ничто не помогало. И Ваня ни с чем последовал за Костей…

– Эх вы, простофили! – сказала Марфа Петровна. – Не сумели человека убедить! Федя Шумилин, ступай ты. Ты у нас побойчее. И кто-нибудь из девочек… Лида Королькова, беги!

Но и эти посланцы вернулись ни с чем – тетка Степанида их и слушать не стала.

– Придется самой идти, – вздохнула Марфа Петровна. – Вот ведь народ несознательный! Хоть бы подумали: ну, а в чем же царю Петру прийти на ассамблею? «Новенький»! Так ведь царю и нужен новенький!.. Лида, садись на мое место. Вот тебе иголка. А я пойду.

Марфа Петровна стряхнула с себя нитки и обрезки, повязалась получше своим белым платком и пошла.

Тетка Степанида даже ахнула, когда узнала, что и Марфа Петровна пришла за тем же самым – за самым лучшим Павловым мундиром, который хранился у нее в сундуке, пересыпанный нафталином.

– Да что это вы, однако, Марфа Петровна! – сказала она возмущенно. – То ребят посылаете, то сами… Что это вы так чужим добром распоряжаетесь?

– Ничего твоему добру не сделается, – ответила Марфа Петровна. Ребятам не веришь – мне поверь: вернем в целости! Ну что же ты за человек – не можешь нас выручить! Ведь спектакль-то и ты придешь смотреть.

– Да могу и не смотреть, важность какая!

– Ну, как хочешь, – сказала Марфа Петровна, – а я от тебя не отступлюсь.

От Карповых она прошла прямо в правление. Председатель колхоза Матвей Петрович, суровый сероглазый человек, внимательно выслушал Марфу Петровну. И хотя он торопился в поле, все-таки завернул с ней вместе к Карповым.

Павел Карпов, увидев в окно председателя, смутился:

– Гляди, Матвей Петрович с учительницей идет!.. Дай ты уж ей этот мундир! Ну что ты над ним трясешься?

– Ох, батюшки! – засуетилась тетка Степанида. – Прямо разбой какой-то!

– Ну что это вы какой народ чудной! – сказал, входя, Матвей Петрович. – Уж если Марфа Петровна ручается, неужели вам этого мало? Вы ей детей своих доверяете – не боитесь, а мундир доверить не можете!

– Да мне не жалко, пусть возьмут! – сказал Павел. – Это вот Степанида… И что она в этот мундир вцепилась!

Степанида сдалась. Она взяла ключ из шкафа и с ворчанием пошла отпирать сундук. И тут же, на глазах председателя, отряхивая от нафталина новый, с красными кантами мундир, отдала его Марфе Петровне:

– Только уж вы его поберегите! Уж пожалуйста! Ведь он у нас совсем новенький – ни одного пятнышка!

Марфа Петровна, веселая, спешила домой. Ну вот, теперь и царю Петру в люди показаться не стыдно!

Хрустальное ожерелье

Смотреть «Арапа» собралась почти вся деревня. Даже с того берега, из-за Катуни, кое-кто прибыл. Это ничего, что день прошел на пашне, что руки еще не отдохнули от плуга, от ведер на поливке огородов, от топоров и пил на постройке колхозного двора. Школьные спектакли всегда были как праздники.

Костя целый день возил навоз. И руки у него дрожали от усталости, когда он за кулисами надевал свой роскошный, с загнутыми полами мундир.

– Что это – кур воровал, что ли? – засмеялась Ольга Наева, помогая ему одеваться. – Ишь как руки трясутся!

Костя улыбнулся:

– Не кур воровал, а навоз нарывал.

– Это кто тут про навоз толкует? – раздался строгий голос Марфы Петровны. – Про всякий навоз сейчас надо забыть. Помни только: ты царь Петр! Слышишь? И мысли у тебя должны быть царские, и слова, и походка… И никакой навоз ты сегодня не нарывал, ты сегодня указы писал, боярам бороды брил, иноземных послов принимал. А потом задумал Ибрагима женить. Понял? Ну-ка, побравее, расправь плечи!.. Хорош!.. Дай-ка я тебе еще брови получше подчерню.

Костя, стараясь ступать потверже и голову держать повыше, подошел к зеркалу… и слегка отшатнулся: незнакомый человек с черными бровями и черными усами глянул на него.

– Глядите, глядите! – приглушая неудержимый смех, еле вымолвила Настенька. – Кандыков сам себя испугался!

– Тише! – сказала Марфа Петровна. – Даю звонок! Начинаем!

Прозвенел третий звонок, прошуршал занавес. Стало тихо-тихо, и среди тишины донесся со сцены голос Манжина-Арапа, произносившего свой задумчивый монолог…

Спектакль развертывался пестро, красочно, неожиданно. По сцене ходили люди в диковинных нарядах, с серебряными пуговицами (серебро – бумажки от конфет), в коротких штанах, в завитых париках, посыпанных тальком. Звучали благородные речи «Ибрагима» и властный голос «Петра» Большая и совсем неведомая жизнь проходила перед глазами удивленных зрителей.

А когда открылась ассамблея, то в зале пронесся приглушенный возглас. Вдруг все захлопали. Что-то удивительное происходило на сцене, что-то веселое, пестрое!

Шкиперские жены в полосатых чулках, в красных юбках и белых чепцах сидели в углу и вязали чулки. Их мужья, неуклюжие голландцы, курили трубки и пили пиво.

И чудо из чудес! – с потолка спускалась круглая люстра с белыми свечками, вся перевитая гирляндами из мелких цветов.

Одна за другой вышли в плавном танце под музыку (баян и гитара) придворные дамы и кавалеры. Прически, локоны, украшенные цветами, кринолины, сверкающие галуны (елочная золотая и серебряная канитель)…

– Это кто же? – шептались в зале. – Вот та, во всем голубом? Королькова? Нет!.. А невеста, невеста! В белых цветах! Неужели Майка Вилисова?.. А Чечек-то, Чечек! Посмотрите – так вся и сверкает!..

Чечек танцевала, еле касаясь пола. Розовые оборки развевались, на голове покачивались красные цветы. Но что-то неверное было в ее танце: она все сбивалась в угол, подальше от «Петра», который сидел за столиком.

– На середину!.. На середину!.. – шипела из-за кулис Марфа Петровна. – Не жмись в угол!..

Чечек услышала этот голос. Она весело вышла на середину, но, встретив пристальный и гневный взгляд «Петра», снова сбилась и ушла в танце подальше от него – на другой конец сцены. А «Петр», позабыв, что он должен разговаривать с гостями, сдвинув брови, следил за Чечек: «Откуда у нее ожерелье? Откуда? Неужели…»

Чечек кончила танец, постояла у стены, закрывшись бумажным веером, и вдруг тихонько юркнула за кулисы. «Петр» встал и, крупно шагая через всю сцену, устремился за ней. Произошло замешательство. Все переглядывались: «Куда же он?»

Все спас «Ибрагим».

– Ваше величество! – сказал он, взяв «Петра» под руку, и незаметно ткнул его кулаком в спину. – Куда же вы? Мы еще не кончили наш приятный разговор!

Костя еле доиграл сцену. Он улыбался «Ибрагиму», шутил с его «невестой», пил пиво, а сам нетерпеливо поглядывал: не вернулась ли Чечек? И, как только закрылся занавес, «Петр» растолкал своих гостей и бросился за кулисы.

Чечек и здесь не было. Костя, гулко топая большими сапогами, пробежал в класс. Чечек стояла у окна, возле высокого аспарагуса, и задумчиво смотрела куда-то во тьму. Одинокая лампа освещала ее – маленькую княжну в розовом кринолине, в цветах и оборках, с бриллиантовым ожерельем на шее. Услышав Костины шаги, она испуганно обернулась.

– Это что у тебя за ожерелье? А ну-ка, покажи! – сказал Костя, сверкая глазами из-под черных намазанных бровей.

Чечек обеими руками закрыла ожерелье:

– А тебе какое дело? Вот ишо!

– Ты где его взяла?

– А тебе что? Может, мне бабушка дала!

– Бабушка? Не выдумывай! Отними руки!

– Да, бабушка!.. А вот не отниму! Не отниму руки!..

Костя решительно схватил руки Чечек и отвел от ее шеи. Чечек рванулась – большой горшок с аспарагусом с грохотом упал на пол, и алмазы, сразу потускневшие от теплоты рук, посыпались под ноги, застревая в крахмальных оборках…

– Ой, весь горшок в куски! – всплеснула руками Чечек.

Но Косте было не до горшка. Он поднял одну из алмазных зерен – маленькую, тающую в руках градинку.

– Так и есть – мои кристаллы схватила! Эх, была бы ты парень… – Костя сжал кулак.

Чечек, шурша оборками, отбежала к двери:

– О, уж кристаллы твои! Чуть-чуть поблестели и все растаяли! Смотри, смотри – ты их сам все растопочил!

Дверь тихонько приотворилась, и Чечек сразу замолкла: в класс вошел Анатолий Яковлевич.

– Это что тут происходит?

Костя и Чечек хмуро молчали. Анатолий Яковлевич еле сдержал смех, взглянув на «его царское величество», у которого одна бровь размазалась по щеке, парик и шляпа сдвинулись на ухо, а черные усы торчали свирепо, как у тигра.

– Что здесь происходит? – повторил он строго. – Кричат… Цветок свалили… Такой цветок был хороший!

Чечек испуганно посмотрела на Костю, потом на директора.

– Это не я! – быстро сказала она. – Это он!

Костя посмотрел на нее, и в глазах его сверкнула такая ярость, что Чечек сразу испугалась, как бы он не забыл, что она не парень.

Анатолия Яковлевича душил смех, он больше не мог сдерживаться при виде этого разъяренного «Петра» и, едва вымолвив: «Уберите все!» – выхватил носовой платок и, уткнувшись в него, быстро вышел из класса.

Костя снял мундир, бережно положил его на парту и стал собирать черепки.

– Давай я тебе помогу, а? – сказала Чечек.

Костя молчал. Чечек подошла поближе, присела на корточки:

– Кенскин, давай я землю сгребу… Не пачкай, не пачкай руки, я сама!

– Не надо, – ответил Костя не глядя.

Чечек погрустнела, притихла.

За дверью раздались приглушенные голоса, отрывистые, тревожные:

– Не видали Кандыкова?.. Костя! Кандыков!.. Где он? Ему сейчас на сцену! Последнее действие, а его нет!

Дверь распахнулась.

– Он здесь! – крикнул Репейников. – Вот он!

– Иду, иду, – сказал Костя, поспешно отряхивая руки и хватая мундир.

Репейников скрылся, крича кому-то:

– Он идет!

– Кенскин… – тонко и жалобно позвала Чечек, – уж ты и рассердился!

– Да, рассердился, – ответил Костя, не оборачиваясь.

– Из-за какого-то цветка!

– Не из-за цветка, а из-за того, что плохо поступаешь.

Чечек вышла вслед за ним из класса.

– Кенскин, ведь я же знаешь как Анатолия Яковлевича боюсь!..

– Значит, свою вину на других надо валить!

– А если бы ты меня за руки не хватал, то я бы и цветок не уронила!

– А если бы ты мои кристаллы не взяла, я бы тебя за руки не хватал…

– Кенскин, Кенскин! Значит, ты теперь со мной и дружить не будешь?

– Нет, – сказал Костя, – таких друзей мне не надо! – и скрылся за кулисами.

Чечек больше не могла выходить на сцену. Ничего не случится, если на балу не будет одной маленькой княжны… Она сняла с себя цветы и кринолин, положила их на ступеньки, ведущие за кулисы, и тихонько ушла из школы.

Хиус вернулся

Тихо звенит в тайге ручей Кологош. На берегу ручья стоит хижина, маленькая, но крепко сбитая из крупных лиственничных бревен. Здесь, на школьной заимке, живет с весны школьный сторож Романыч, пасет на привольных кормах школьных коров и лошадей. В этот день Романыч, напевая однообразную песню, которую тут же сочинял, подгонял стадо к хижине на полуденный отдых. В эти часы он варил на костре обед, а коровы дремали в густом кустарнике около загона.

Выйдя из леса на открытый склон, Романыч вдруг оборвал свою песню: около его хижины дымился костер!

«Кто же пришел? Охотники, что ли, какие? Или Анатолий Яковлич приехал?»

Костер тихонько дымился, угасал. Над тлеющими углями на камешках стоял чугун.

Недалеко от хижины на отлогом склоне, какие-то люди затевали постройку. Груды лиственничных неотесанных досок лежали под ивами. Гудела пила, стучал топор, и каждый удар, подхваченный эхом, много раз повторялся в горах.

Приглядевшись, Романыч узнал своих школьников: вот Манжин, вот Кандыков, вот Шумилин, Ваня Петухов, Андрей… А вот и Алеша Репейников суетится, бегает, таскает колья, покрикивает.

Романыч подошел поближе:

– Это что строите, ребята?

– Загон для кроликов, – живо ответил Репейников. – Будут прямо на траве жить! А то что же в клетках? В клетках тесно, темно, какая же им жизнь? А тут им будет весело!

– Значит, это вы для кроличьего веселья строите?

– Так им тоже хочется получше жить!

– Не для того, чтобы им получше жить, – возразил Ваня Петухов, – а для того, чтобы на нас колхозники больше не жаловались! Алешка своих кролей так распустил, что никакого сладу не стало. Вчерашнюю ночь штук двадцать в колхозные огороды нагрянули, так целый скандал был! Судить нас хотели.

Романыч покачал головой:

– Ой, плохо! А ваш кроликовод где тогда был?

Алеша молчал. За него ответил Шумилин, улыбаясь и чуть-чуть подмигивая:

– Где был? На сцене. Шкипера голландского изображал, с царем Петром разговаривал!..

– Значит, в тайгу их задумали? – сказал Романыч. – Хорошо. Совсем хорошо! Весело будет… Только вы поплотнее доски ставьте! Дай-ка, Шумилин, топор, я покажу, как надо городить получше…

Анатолий Яковлевич давно уже подумывал о том, чтобы выселить из школы кроличье хозяйство – так эти кролики размножились и так трудно стало удерживать их в тесных клетках! Он уже и горбылей купил для загона, но все не хватало времени взяться за это дело. В тот вечер, когда вся школа была на спектакле, кролики опять вырвались из клеток, и утром по всей деревне слышались жалобы, а за Анатолием Яковлевичем прислали из правления. Директор обязался уплатить штраф, послал ребят переловить кроликов и тут же отправил на заимку подводы с досками.

Костя так и не видел Чечек, после того как ушел от нее за кулисы. И не хотел видеть. У всякого человека есть терпение, и у всякого человека оно может лопнуть. Так вот, у Кости терпение лопнуло. Хватит с него этой девчонки! Скоро приедет Яжнай – может, завтра, может, послезавтра, – вот и пусть забирает ее домой. А с него хватит!

Но совсем не думать о Чечек он не мог. И, заколачивая в землю горбыль, он про себя злился, и возмущался, и спорил сам с собой: «Вот, однако, а? Я как эти кристаллы выращивал! Как долго! А она не спросила ничего – схватила, да и ладно! И всё испортила!»

И тут же какой-то добрый голос в глубине души возражал ему: «Да ведь девчонка же! Захотелось нарядиться, покрасоваться. Ну, что с ними делать! Они все такие! Она ведь не знала, что ожерелье сразу растает!..»

«Ну, пусть не знала! – спорил Костя. – А почему сказала, что цветок я уронил? Это нечестно! Я бы все равно не отказался, я бы все равно Анатолию Яковлевичу сказал, что это я, но она разве должна была на меня все сваливать?!»

И добрый голос опять возражал: «Ну, оставь ты это, Костя! Не сердись на нее… Ведь ей и самой теперь не сладко! Ведь ты же знаешь все-таки, что она… ну, что она у вас как своя и вы ей как свои… Ну, посердился, да и хватит!»

Изгородь быстро росла. Ребята собрались сильные, ловкие, с работой знакомые. На зеленом склоне тесной чередой становились розовато-оранжевые лиственные горбыли…

За ужином Романыч сказал, задумчиво разжигая от костра трубку:

– А все-таки вы, ребята, совсем удивительные люди! Кому строите? Не себе. Для кого стараетесь? Не для себя. Вы совсем забыли, что уже больше не ученики здесь. И забыли, что школа теперь не ваша. А почему так трудитесь?

Ребята переглянулись, засмеялись и даже смутились как-то и не знали, что ответить.

– Потому, что мы нашу школу любим! – сказал наконец Шумилин. – А что, теперь каждый шаг считать? Авось не развалимся!

– Да мы об этом даже и не думаем, – пожал плечами Петухов.

Костя усмехнулся:

– Это какой-то странный вопрос!.. Даже как и ответить – не знаем…

– А ответить так можно, – по-прежнему задумчиво сказал Романыч, – это все потому, что новые люди на землю пришли. Новые люди, вот что! И на таких новых людей старому человеку смотреть удивительно. Удивительно смотреть… и хорошо!

Романыч докурил свою трубку и взял ружье:

– Пойду волков попугаю. А вы ложитесь, там у меня в избушке нары широкие и сена много. Всегда думаю: а вдруг какой человек ночевать придет!

Тихо потрескивал костер. Синяя ночь стояла кругом…

– Чудно это сказал Романыч, – усмехнулся Костя. – Почему это мы не для себя стараемся? Как же не для себя? Я, однако, из Алтайского края уезжать никуда не собираюсь. Выучусь – и вернусь. Сады буду сажать. Раз для своей Родины, значит, для себя… А как же еще?

– А я? – сказал Шумилин. – А я разве куда-нибудь собираюсь? Да тоже никуда дальше Алтая не денусь. А что, тут делать нечего, что ли?.. Вот буду электротехником, буду на гидростанции работать. Сейчас, глядите, как у нас начали колхозы гидростанции строить – в Камлаке строят, в колхозе «Большевик» уже построили. В «Красной заре» исследовательские работы ведут, место для плотины подыскивают… И так по всему краю. Ну что же, разве здесь электротехники не нужны, что ли?

– Ой, ребята, а мне что думается!.. – вздохнул Манжин. – Даже сказать не могу.

– Ну что, что? – заинтересовались ребята. – Говори, чего ты!..

– Мне вот думается: стать бы таким ученым, археологом… чтобы курганы копать. И потом на горах у нас разные надписи есть. И рисунки какие-то… Очень древние всякие надписи и рисунки – вот бы их разбирать научиться! Много бы узнать можно про наш Алтай…

– Да, правда, – сказал Костя, – это интересно, это очень даже интересно! Я тоже очень люблю историю… А вот, ребята, я в одной книге читал, что была когда-то в старину у алтайцев междоусобная война. И один начальник, Чаган-Нараттан, убежал с поля боя и спрятался в пещере. Его потом нашли… Но я не про него хотел. Я про эту пещеру. Она где-то на горе Тарлык. Говорят, в этой пещере всякие кости находили, наверно – жертвенных животных. Однако вот что интересно: стены в этой пещере потеют. Если эту сырость снять, она сразу застывает, темно-серая такая и похожа на селитру. И будто бы в старину люди варили этот порошок в воде с углем и серой и делали порох… Вот интересно бы в ту пещеру сходить! И ведь недалеко, где-то возле Узнези…

– А что, – подхватил Шумилин, – соберемся да сходим!

– Давайте! – согласился Манжин. – И еще на курган съездим – говорят, большой курган сейчас копать начали…

– И я поеду! – послышался голос Репейникова, жадно слушавшего разговор старших товарищей.

– Петухов, а ты что задумался? – легонько толкнув в бок Ваню, сказал Шумилин. – Ты что в огонь уставился, что там увидел?

– У него свои думы, – возразил Костя и подмигнул ребятам. – Вот выучится, станет учителем и поедет куда-нибудь в большие города…

– Почему это? – вскинулся Ваня. – А что, в больших городах без меня учителей не хватает? Или у нас на Алтае учителя не нужны? Ого! Еще как нужны-то!

– Ребята, – сказал долго молчавший Андрей Колосков, – помните, как Анатолий Яковлевич еще давно как-то сказал: «Зашумит наш Алтай – в Москве будет слышно!»? А что? Ведь уже и начинает шуметь! На реках уже турбины вертятся… Скоро и горы откроются, руда пойдет, железная дорога ляжет.

– И сады зацветут, – добавил Костя, – в каждом колхозе – сад! Я думаю, наши альпинисты братья Троновы тоже много помогут садоводам…

– Вот герои! – покачал головой Шумилин. – Подумайте, ребята, ведь каждый год они на Белуху взбираются, на Катунские, на Чуйские белки… Ведь это же неприступные высоты – ледники, снег, мороз… Сколько же сил положить надо на это дело!

– А что они, рекорды берут? – спросил Репейников. – Кто выше влезет, да?

Ребята рассмеялись.

– Ты, однако, Алешка, чудак! – сказал Костя. – Видно, газет совсем не читаешь. Ну, а на что советским людям такие пустые рекорды? Ведь братья Троновы не просто альпинисты, они ученые, изучают ледники, изучают наш алтайский климат… Вот тоже интересная работа – климат изучать, а потом управлять им, а? И как же много у нас всяких интересных работ!

Подняв голову, Костя поглядел на звездное небо, на черные конусы гор, мирно спящих кругом, и вздохнул:

– Нет, ребята, все-таки лучше нашей стороны, наверно, нет на свете!..

Костер медленно догорал. Шорохи и шелесты бродили в тихой долине. Дрема начинала туманить глаза… Федя Шумилин сладко зевнул:

– Пойдемте спать, ребята!

Костя, наработавшись за день, с наслаждением растянулся на свежем сене. Ребята еще попробовали разговаривать, но умолкали один за другим – сон прерывал их на полуслове. Крепкие запахи таежных трав забирались в открытую дверь хижины, где-то недалеко фыркали лошади, и огромная, нерушимая тишина стояла над горами…

Под утро Косте приснился сон: будто вошел в хижину странный седой старик и начал дуть Косте в лицо. Костя отворачивался, а старик смеялся и опять дул на него и трогал его за уши холодными руками.

«Уходи, уходи! – ежился Костя. – Я знаю, кто ты: ты Хиус!..»

«Да, я Хиус, Хиус, Хиус!» – завыл старик, и Косте показалось, что снег сыплется с его белой бороды и летит по всей хижине…

Костя поежился и проснулся. Еще не открывая глаз, он почувствовал, что озяб.

«Вот еще – на дворе июнь месяц, а я мерзну хуже старого!» – подумал он.

И вдруг сердце его заныло, словно почуяв недоброе: «Хиус, Хиус…»

Костя откинул тужурку, которой прикрылся на ночь, и вскочил.

Ясный рассвет сиял над тайгой. А ведь склон, вся трава и деревья были подернуты белым инеем. Злой Хиус не снился Косте, нет, он носился здесь и леденил долину своим дыханием.

– Сад! – криком вырвалось у Кости. – Яблоньки!

– Ты что? – спросил Манжин, приподняв взлохмаченную голову. – Что там?

– Встань, погляди! – ответил Костя.

Манжин вскочил.

– О-о! – протянул он. – Вот так ударило!

Костя торопливо натягивал тужурку. Манжин удивленно смотрел на него:

– Ты куда?

– Домой, в школу.

– Думаешь… сад?

– А кто знает…

– Там пониже. Туда не дойдет!

– Э, не дойдет! Как знать – может, и дойдет!

Манжин тоже принялся одеваться:

– А ребят будить?

– Давай побудим.

Ваня Петухов, как только услышал, что в долине мороз, вскочил не раздумывая. Но остальных ребят трудно было добудиться. Шумилин все повторял, что он на охоту не пойдет, что у него еще лыжи не готовы. Андрей Колосков пробурчал, что нельзя уходить, пока изгородь не достроена. А другие говорили, плотнее закутываясь:

– Это только здесь, наверху, мороз, а внизу мороза нет. Зря проходим… – и снова засыпали.

Костя, Манжин и Ваня Петухов одни ушли из заимки. Тревога гнала их по хрустящей дороге, и сердце сжималось от страха и жалости: «Неужели и листва на деревьях померзнет? Неужели и по хлебам ударило?..»

Тринадцать километров от заимки до школы пробежали часа за два. Спускаясь все ниже и ниже, к берегам Катуни, ребята с надеждой поглядывали по сторонам: может, вот за той горой уже все по-другому – ни мороза, ни инея? Может, если пройти ту долину, там уже спокойно зеленеет трава и цветы раскрываются, пробужденные солнцем.

Но километр за километром пробегали они по узким долинам, через некрутые горы и перевалы – и везде видели следы ночного мороза. Вот почернели и поникли нежные ветлы у ручья, вот еще лежит под лиственницами, под выступом скалы серебряный клочок инея, вот этот иней каплет холодными каплями с густых веток сосны…

На сердце становилось все тяжелее. Утром, выходя с заимки, Костя надеялся, что ребята правы, что мороз ударил только здесь, наверху, но теперь надежды становилось все меньше и меньше.

– Да нет, не может быть! – бормотал Ваня Петухов. – Кандыков, ты что думаешь?

– Я тоже думаю, что не может быть!..

А Манжин молчал. Он от своих – отца и деда – знал, что в Горном Алтае может быть всё: и среди зимы можно остаться без снега, и в летние дни может выпасть снег…

Спустившись к Гремучему – оттуда были видны и деревня и школа, – ребята приумолкли. Больше сомневаться было нельзя: беда их не миновала. Видно было, как в колхозных огородах толпился народ, слышались тревожные голоса. Густой защитный дым от горящего навоза висел над долиной.

– Картошка померзла! – догадался Петухов. – Ребята, я сейчас… Я только домой сбегаю, посмотрю, как там у нас.

Костя молча кивнул – он бежал в школьный сад. Манжин следовал за ним. Над садом тоже тянулись белые волокна дыма. Слабая надежда как искорка тлела у Кости в душе: а может, уберегли, отстояли?..

В саду двигался народ – школьники, учителя. Вот Марфа Петровна стоит, нагнувшись над яблонькой. Вот прошел Анатолий Яковлевич… В углу сада ребятишки из пятого старательно разворачивают горящую кучу старой соломы, чтобы гуще клубился дым. Много народу ходило и суетилось в саду, но ни веселых криков, ни смеха, ни возгласов… Это молчание красноречивее всего говорило о том, что в саду беда.

«Вот так и отец говорил!» – подумал Костя.

Первой увидела Костю Эркелей.

– Гляди – почернели! – сказала она, беспомощно глядя на свои увядшие яблоньки. – Я их всё грею – может, оживут? – И она приложила к маленькой яблоневой вершинке свои теплые ладони и стала дышать на обвисшие листочки.

– Костя, Костя, иди сюда! – закричала Мая Вилисова, увидев его. – Погляди, что сделалось! – И вдруг заплакала, слезы безудержно катились по ее щекам. – Все утро греем их, дышим на них – и ничего… и ничего не помогает!

Костя подошел к Анатолию Яковлевичу.

– Ты что прибежал? – удивился директор.

Его узкие черные глаза сегодня совсем не смеялись, и от этого лицо казалось немножко чужим.

«Когда экзамены были, он так же глядел», – подумал Костя и сказал:

– Я увидел, что мороз, вот и побежали мы. Думали – успеем… поможем как-нибудь.

– Да, – задумчиво произнес Анатолий Яковлевич, – восемнадцатое июня… Кто же мог подумать, что лето еще не наступило!..

Подошел Манжин:

– Анатолий Яковлевич, а что, все погибли или нет?

– Да нет… – ответил директор, – вот этот край только. Открыто здесь! А там, под горой, остались: Чейнеш-Кая заслонила. Пойдемте посмотрим.

Все трое прошли по рядкам саженцев. Подошла Марфа Петровна. Понемножку собрались девочки, младшие ребятишки. Здесь на яблоньках листья были живые, только чуть повисли и опустились.

– Эти, пожалуй, будут жить, а? Что скажете, ребята?

Костя немножко смутился: Анатолий Яковлевич разговаривает с ними, как со взрослыми, советуется. Они уже не школьники!

– По-моему, будут жить, Анатолий Яковлевич! – ответил Костя.

– Не все будут, – покачав головой, сказал Манжин.

Марфа Петровна ниже надвинула белый платок. И так долго стояли они над увядшими яблоньками, и каждый думал свои думы. А думы были у всех одни: «Всё зря: труды, радость, надежды…» И еще думали так: «Вот что будут говорить в деревне? Скажут: „Мы вас предупреждали, чтобы напрасно трудов не тратили… Не послушались! Доказать хотели! Ну вот, доказали“».

– Значит, так? – сказала Марфа Петровна. – Значит, сада у нас не будет?

– Значит, не будет, – грустно подтвердила Ольга Наева, которая стояла тут, подперев рукой подбородок.

– Такая наша сторона, – добавил Манжин, – садов любить не может.

Анатолий Яковлевич молчал, сдвинув черные брови, не спуская с яблонек своих заугрюмевших глаз. И все ждали, что он скажет. Анатолий Яковлевич сказал:

– Ну что же, ничего сразу не делается. Видно, надо нам набраться мужества да и взяться за это дело снова!

Костя, посмотрев на всех открытым, твердым взглядом, вдруг достал из нагрудного кармана свой комсомольский билет и раскрыл его. Там, между крышкой и оберткой, лежал атласный розоватый лепесток, тонкий, полупрозрачный.

– Вот Манжин говорит: такая наша сторона! Однако, ото неправда. Наша сторона не такая! – сказал он. И было что-то такое бодрое, такое уверенное в его голосе, что все обернулись к нему.

– Нет, наша сторона не такая! – повторил он. – Наша сторона может любить сады. Вот какие цветы цветут у Михаила Афанасьевича! Видите? Разве вот этот цветок я сам выдумал? Я его в горно-алтайском саду взял.

– Горно-Алтайск намного ниже, – ответил Манжин, – там может…

– Горно-Алтайск ниже, а Телецкое озеро выше. А разве вы не слышали, что даже на Телецком озере и то сад есть?

– Дай руку, Кандыков, – сказал Анатолий Яковлевич. – Ты молодец, парень! Так ты говоришь: будут у нас сады цвести?

– Будут! – ответил Костя и, краснея, пожал широкую руку директора.

Знакомое выражение появилось на лице Анатолия Яковлевича. Узкие глаза засветились, заулыбались.

– Сами виноваты – проворонили! – сказал он. – Надо было настороже быть. Ведь говорили люди, что плохой ветер дует. Надо бы подежурить. А мы доверились: июнь наступил. Вот тебе и июнь! Ну, что делать, на ошибках учимся. Будем крепче помнить, что от алтайского климата всего ожидать можно.

– А что, Анатолий Яковлевич, может, и правда снова посадим? – сказала Марфа Петровна.

– Да, и посадим, – ответил Анатолий Яковлевич, – если еще у нас юннаты на это дело рукой не махнули.

– Мы не махнули! Нет, не махнули! – со всех сторон закричали школьники. – Давайте снова посадим! Мы теперь умеем!

– Разрешите, я с ребятами в Горно-Алтайск съезжу, – попросила Анна Михайловна, которая до сих пор молча стояла в сторонке. – Вам ведь, Анатолий Яковлевич, сейчас некогда.

– Да, вы правы, – озабоченно сдвинув брови, согласился Анатолий Яковлевич, – не время мне сейчас уезжать. Не время! В «Красной заре» еще сев не закончили – туда надо съездить. Может, им помощь придется организовать… Да вот теперь с морозом… Неизвестно, что на огородах останется… надо партийцев собрать, с народом посоветоваться. Как тут уехать?

– Да ведь и я могу съездить, – заявила Марфа Петровна. – Велика ли трудность!

– Разрешите, я поеду! – закричали со всех сторон ребята.

– Я тоже поеду! Я на машине ездить не боюсь!

– А я уже ездил, до самого Чемала ездил!

Только сейчас Костя заметил, что Чечек в саду не было. Он подошел к Лиде Корольковой:

– А где же Чечек?

– Дома сидит, – ответила Лида. И тут же лицо ее приняло обиженное выражение.

– Почему же дома? – удивился Костя. – Что ж, она не знает, что тут случилось?

– Ну да, не знает! Как бы не так! Все кричат: «Сад померз!» А она говорит: «Никакого там сада нет. Одни прутики». И говорит: «Никаких таких яблонь с белыми цветами на свете не бывает, и никакие яблоки на дереве не растут, а на дереве растут только шишки да волчьи ягоды. Вот и всё». И говорит: «Ну и пусть эти прутики мерзнут – вот велика беда! В тайге таких прутиков сколько хочешь растет!»

Костя улучил минутку, когда Марфа Петровна отошла в сторону поглядеть яблоньку, которая ей показалась живой, и сказал ей:

– Марфа Петровна, я с вами в Горно-Алтайск поехать не смогу – ухожу в Кологош. Но вот о чем я вас попрошу: возьмите вы, пожалуйста, с собой этого бурундука… ну, Чечек эту, Чечек Торбогошеву! Пусть она своими глазами на живые яблони посмотрит – они сейчас цветут там… Если она поверит, то хорошая юннатка будет. Она на работу ловкая. И потом, она ведь из тайги. Там люди никогда яблонь не видали. Пускай она будет тем человеком, который в аил принесет яблоко!

– Я тебя понимаю, Костя, – ответила Марфа Петровна. – Жалко… ах жалко мне, дружок, что мы тебя в классе больше не увидим! – И подумала: «Ах, дети, дети, как они быстро растут! Только сроднишься, только привяжешься, а они уже и уходят из твоих рук!»

Марфа Петровна вытерла глаза. Костя растроганно посмотрел на нее. Он хотел сказать, что ведь и ему нелегко расставаться и со школой и с учителями, что ведь и он любит Марфу Петровну, что и ему грустно до смерти… Но он не умел все это высказать своей старой учительнице. А старой учительнице ничего и не надо было говорить – она это и без слов знала.

На кроличьей заимке

В Кологош – присматривать за кроликами – Анатолий Яковлевич решил послать Костю. Он долго думал над этим, колебался: не хотелось ему отсылать Кандыкова, когда такая беда случилась с их садом. Кандыков очень был нужен здесь, да и сам Костя с тяжелой душой оставлял сад.

– Как же я поеду, Анатолий Яковлевич? Недоделано, недосажено. И арык бы начинать надо.

Это так. Но кого послать в тайгу? Интернатские уезжают и уходят в свои дальние деревни – по домам. Можно бы послать Манжина, но Манжин упрям, не поедет. Он уже сказал, что никуда не пойдет, пока сад не зазеленеет. Петухова? Он смелый и работящий, но беспечный человек. Он кроликов не особенно жалует, они у него голодными насидятся. И еще несколько имен прикинул в уме Анатолий Яковлевич, а остановился все-таки на Косте.

«Да, в тайгу не всякого пошлешь. А Кандыков – парень твердый, сообразительный, честный. Сделает все, что надо. И животных любит, и с ружьем умеет обращаться. Возьмет свою собаку. Нет, кроме Кандыкова, никого не пошлю – тут уж я буду спокоен».

Анатолий Яковлевич повидался с Костиным отцом, договорился, чтобы он отпустил Костю. Отец сам вычистил, проверил и зарядил Косте свое охотничье ружье. Рано утром на школьном дворе снарядили возок – все кроличьи клетки поставили друг на друга и связали веревками. С одной стороны в сено уложили ружье, с другой – хорошо отточенную косу-литовку, а в середину – мешок картошки, сумку с крупой, хлебом и маслом и еще чайник и котелок.

Больше всех хлопотал и суетился около возка Алеша Репейников, хотя и был удручен. Услышав, что в тайгу едет Костя, а не он, Алеша побежал к Анатолию Яковлевичу:

– Почему это Кандыков? А почему же не я, Анатолий Яковлевич! Я бы и сам мог! А чо?

– А «чо»? Такого слова в русском языке нет.

– Ну, Анатолий Яковлевич, я не буду «чокать», ладно… Так ведь это и несправедливо!..

У Алеши на глаза навернулись мимолетные слезы, и он с досадой отвернулся.

Анатолию Яковлевичу стало жалко его. Но не посылать же двенадцатилетнего парнишку одного в тайгу!

– Нельзя, Алеша, – мягко сказал он. – Там волки ходят, а ты еще и стрелять не умеешь!

– Умею!

– И кролики тебя не слушаются, разбегаются. Ты их слишком жалеешь. Кто тебя знает – возьмешь да и выпустишь их погулять на лужок. Или вырвутся у тебя… Ну, и что ты так спешишь? Подрасти немножко!

– А уж как будто и не справлюсь! Я же день и ночь буду за ними глядеть!

Но просьбы не помогли: в тайгу все-таки поехал Костя.

Костю отправились провожать товарищи – Вася Манжин и Ваня Петухов. Ребята все трое пошли пешком. А на повозку с кроличьими ящиками уселась Настенька и взяла в руки вожжи. Она хотела посмотреть, как будет жить Костя в избушке: есть ли там постель, не надо ли добавить туда какой посуды, не повесить ли занавески. А то у этих ребят все будет кое-как!

– Алешка! Так ты прибегай кроликов проведать! – сказал Костя Репейникову.

Алеша ответил холодно:

– Чего их проведывать? Авось не заскучают.

– Ну, а хочешь, поедем вместе, поживешь там?

У Алеши дрогнуло сердце, но обида была слишком глубока.

– Нет, – ответил он, – чего уж мне… Какой от меня толк, ты и один справишься! – И, последний раз окинув взглядом кроличьи мордочки, Алеша сунул руки в карманы и ушел со школьного двора.

Желтый Кобас первым выбежал за ворота, когда лошадь тронулась в путь.

– Счастливо! – сказал Анатолий Яковлевич. – Поезжайте. А я пойду другую партию собирать – в Горно-Алтайск. Эх, дела наши!.. – И, чуть-чуть усмехнувшись, махнул рукой. – Горе-садоводы!

…Дорога шла хоть и отлого, но все вверх, все наизволок. Серый школьный меринок Соколик тащил повозку внатяг, а она то проваливалась в ухабы, то подпрыгивала на камнях или на скрюченных древесных корнях. Настенька то и дело ахала от неожиданных встрясок.

А три товарища шли сзади и вели всё один и тот же разговор – о саде, о яблоньках…

– Ребята, что мне показалось… – сказал Петухов. – Я сегодня еще раз посмотрел: не все погибли. Зелененькие сердцевины есть!

– А вы, ребята, заметили? – подхватил Манжин. – Некоторые даже листики приподняли!

– Может, какие и оживут, – неохотно ответил Костя, – но разве в этом дело? Ведь они же мичуринские – как же они могли замерзнуть? Ни одна яблонька не должна была бы замерзнуть, а они вон что… Больше половины погибло. Какая же тогда разница – мичуринские они или не мичуринские, если все-таки замерзнуть могут?

Тихие горы встали по сторонам – и обнаженные, и укрытые зеленью, и заросшие тайгой. Они словно менялись местами, выглядывая друг из-за друга, – островерхие, округлые, отвесные. Придорожные травы становились все гуще и выше. Среди дудников и ромашек замелькали красные головки мытника. Нежно-лимонные лилии засветились на склонах, легкими стайками взбегая куда-то на неизвестную высоту.

Часа через два повозка поднялась на перевал. А потом лошадь приободрилась, зашагала легче, быстрее – дорога пошла под уклон.

– Слышите? – сказал Манжин. – Вот Кологош журчит!

Соколик рвался вперед, Настенька еле сдерживала его:

– На гору – хоть плачь, а с горы – лихач! Ишь ты какой! Учись ровно ходить – и в гору и под гору!

Ребята тоже прибавили шагу.

– Вот и хибара!

– Вот и речка!

– А вот и загон наш стоит!

Настенька остановила лошадь около самой избушки, соскочила с повозки и тут же принялась распрягать Соколика. Она похлопывала его по гладкой спине, приглаживала темную жесткую гриву и разговаривала, как с человеком:

– Ну что, запарился? Ну ничего, сейчас отдохнешь. Что же делать, братец, на то ты и лошадь, чтобы возить возы… Ничего, братец, не поделаешь…

И Соколик вздыхал, словно соглашаясь: да, что же тут поделаешь! Но Настенька, вытирая свежей травой его вспотевшие бока, возражала против этих вздохов:

– Что вздыхаешь? Думаешь – ты один работаешь? Ведь и мы работаем тоже. Да вот не вздыхаем же! А ты поработал да и пойдешь сейчас на всю ночь гулять по травам – плохо ли? Ну, ступай! – и звонко шлепнула его ладонью.

Ребята тем временем таскали кроличьи клетки к загону. Изгородь была высокая, почти в рост человека. Толстые горбыли, крепко вбитые в землю, стояли плотным частоколом. Ваня Петухов взобрался вверх по кривой иве, нагнувшейся внутрь загона, а Костя и Манжин подали ему клетки с кроликами.

– Э-э, ребята! – закричала Настенька. – Не выпускайте без меня! Дайте я их сама выпущу!

Настенька прибежала, живо взобралась на кривую иву и оттуда прыгнула внутрь загона:

– Эх, строители! Не могли калитку сделать!

Но Костя возразил:

– Тут калитку нельзя делать: подкопаются – удерут.

Было весело и занятно смотреть, как кролики вылезали из клеток, как они шевелили мордочками и ушами, как разбегались по загону, прячась в густой траве. Особенно хороши были маленькие. Настя, прежде чем выпустить, брала крольчат в руки, гладила, целовала их атласные ушки. Некоторые были так малы, что помещались в пригоршне. Настенька прижималась к ним лицом, прижимала их к груди, к шее:

– Ну просто съела бы! Ну что это за куколки родятся на свет! Глазки-то, глазки-то – кругленькие бусинки! Ну что с вами сделать, а?

– Выпустить, вот что, – сказал Петухов, – пока ты их всех не передушила!

– Эх, Алешки нету! – пожалел Костя. – Зря, чудак, не поехал. Вот порадовался бы сейчас!

– Совсем обиделся, – улыбнулся Манжин.

– Ну ничего, – сказала Настенька, – я приеду домой – все ему расскажу… Поглядите, ну вы поглядите, как радуются, как бегают! И уж скорей принялись траву жустрить!

– Этой травы скоро не будет, – сказал Петухов, – дотла выгрызут. Вот увидите! Придется тебе, Костя, с утра до вечера по тайге с литовкой ходить. Вот уж скотина прожорливая!

– Ничего, – улыбнулся Костя, – как-нибудь прокормлю.

Пока ребята разводили костер и варили ужин, Настенька прибрала в избушке: наломала веник, вымела пол, протерла окошко, повесила полотенце.

– Ну, а постель сам себе потом устроишь, – сказала она. – Сегодня все равно спать вповалку на нарах будете! Только надо свежего сена постелить. Ты смотри, Костя, не поленись, насуши себе сена да постели.

Ужинали у костра, среди тихой тайги и темнеющих гор. Желтый Кобас тоже сидел в кругу друзей и тоже ужинал: Настенька его не забывала, то и дело подкладывала то мятой масленой картошки, то хлеба.

И еще долго потом сидели под звездным небом, жгли костер, глядели, как летят вверх маленькие веселые искры, и вели разговоры.

О чем? Обо всем, что придет на ум… О том, как поедут в Горно-Алтайск за яблонями и что скажет им Лисавенко. Может, скажет: «Не сумели посадить, так и не дам больше саженцев». Но нет, пожалуй, не скажет. Вот у чергинской учительницы тоже в первый год сад погиб, а он ей ответил: «Наше дело не бывает без жертв, надо снова сажать». И она снова посадила, а за лето яблоньки окрепли, осенних морозов не испугались – может, и у них так будет… Говорили еще о книге, которую только что прочел Петухов. И потянулся длинный рассказ о страшной трагедии индейского племени, замученного белыми. Говорили о Барнауле, куда Костя и Манжин собирались осенью; о том, как они окончат техникум и приедут сюда сажать сады… И снова возвращались к своему маленькому саду у подножия Чейнеш-Кая.

Первой от костра поднялась Настенька:

– А ну вас! Завтра на рассвете вставать надо. Ступайте ложитесь, я там на нарах вам постелила.

Сама она улеглась в повозке, стоявшей под густой ивой.

«Ох, хорошо! – вздохнула она и улыбнулась сама себе от удовольствия, укрываясь теплой кошмой. – Можно всю ночь на звезды глядеть…»

Звезды мерцали и дрожали в перепутанных ветках ив. И скоро Настенька увидела, что они, словно хрустальные капли, проскользнули сквозь ветки, повисли на концах листьев и закачались над самой повозкой.

– Упадут на кошму – кошма сгорит, – прошептала она и уснула.

Костя не сразу лег. Он взял ружье, свистнул Кобаса и обошел весь загон, прислушиваясь к тайге, к ее неясным шелестам и осторожным шорохам. Было тихо. Из-за плеча дальней горы поднялась и осветила долину чистая луна. Костя подошел к загону и заглянул через изгородь. Никого. Неподвижно стояла густая трава. Костя улыбнулся: «Все попрятались!»

Недалеко от избушки, около самого ручья, стоял Соколик. Он наелся и дремал. Костя погладил его:

– Спи, милый!

Дверь избушки была открыта настежь. Сонное дыхание и легкий храп слышались в темноте на широких нарах. Костя подозвал Кобаса.

– Ложись здесь. Сторожи! – приказал он.

Кобас послушно лег у потухшего костра, около избушки. Костя осторожно поставил ружье в уголок и полез на нары.

«А завтра останусь один… Романыч стадо свое угнал в горы, – подумал он, и сердце его чуть-чуть сжалось. – Да, такие дела, однако!.. Не забыть бы им утром сказать, чтобы арык копали, не откладывали. Пусть бы так и вели с того места, где мы тогда наметили. Эх, жалко, что сам не могу!..»

Тихо было в тайге. Тихо было в горах. Весь мир спал. Только луна, поднимаясь все выше, задумчиво брела по небу, рассыпая блестки в траве, отражаясь в быстрой воде ручья, бросая четкие тени гор в долину и четкие тени деревьев на серебряную траву…

Рано утром, когда порозовело небо и потянуло холодком, Настенька проснулась и разбудила ребят. Быстро позавтракали вчерашней картошкой и уехали.

Костя остался в тайге с Кобасом и с кроликами. Но в первую минуту, когда повозка скрылась в лесу на той стороне Кологоша, Косте показалось, что он остался один.

В тайге

Возникало утро на вершинах гор. Разгораясь, с песнями птиц, с шелестом леса входил в долину богатый солнцем день. Иногда из-за горы внезапно появлялась тучка и пролетала над долиной, проливая на своем пути дождь. Молчаливая хвойная тайга гасила острыми верхушками вечерние зори, и знакомые созвездия снова загорались в ночном небе.

Проходили странные, безмолвные таежные дни – один, другой, третий… Костя не скучал. Раз пять или шесть в день он косил для кроликов траву, приносил им огромные вязанки и разбрасывал по загону. В загоне трава быстро исчезала, появились уже прогалины.

Кролики скоро освоились на вольном житье. Крольчихи принялись рыть норы для будущих детей, и Костя замечал, где и какая крольчиха готовит себе дом. Чтобы кроликам было куда спрятаться от полуденного солнца, Костя из сосновых веток устроил им длинные низенькие шалаши. Из толстых поленьев он выдолбил корытца и врыл их в землю в разных местах загона. В эти корытца он наливал кроликам воды – чистой, холодной воды из журчащего Кологоша.

В свободные часы Костя читал. Читал все, что удалось собрать у ребят, у Анатолия Яковлевича, у старого математика. В школьной библиотеке уже не было ничего не прочитанного, но одну уже прочитанную книгу – «Фрегат „Паллада“» Гончарова – он все-таки взял с собой.

Костя подолгу сидел с книгой Мичурина, раздумывал над его опытами, изучал нарисованные там яблоки, груши, вишни, подмечал особенности сортов – их формы, оттенки, характеры, возможности, привычки… Читал книги сибирского садовода Яковлева, читал и перечитывал статьи сотрудников Лисавенко, которые печатались в газете «Звезда Алтая» и были собраны женой Анатолия Яковлевича.

Иногда он подолгу сидел над раскрытой книгой, думал. Какие-то неразрешимые вопросы лезли в голову:

«Вот иногда с весны завернет засуха, а тучи идут мимо, и человек не может их остановить. И почему он не может заслониться от морозов, которые налетают то весной, то осенью и все губят? А из-за этого сколько лежит в долинах черной земли, и лишь берут с этой земли одни покосы… Вот заимка наша – разве не хороша! Склоны отлогие, солнечные. Лес. Вода… Почему бы здесь не цвести большим садам? Вот пришла весна, и все бы здесь зацвело розовым цветом и белым цветом – вся долина, до краев, вдруг так бы вот и засветилась! А пришла бы осень – было бы здесь полно яблок, и груш, и разных ягод… А у нас что? Трава… тайга… Пастбища, трава – и все. А на такой земле и хлеба могли бы родиться невпрокос! Но вот климат… Трудно, трудно расти здесь садам, даже и мичуринским. А что бы в наших долинах было, если бы сюда морозы не налетали!.. И почему ученые об этом не подумают? Если бы подумали как следует, то, уж наверно, что-нибудь придумали бы!..»

Здесь же, около кроличьего загона, под однообразный говор Кологоша он впервые прочел «Занимательную геохимию» Ферсмана. Таблица Менделеева, которую он заучивал в классе без особого интереса, теперь вдруг ожила. Она, как магический ключ, открыла перед его глазами тайны гор. И, отправляясь с литовкой накосить травы, он останавливался и подолгу глядел на горные вершины, заросшие лесом, плотно укрытые травой, замкнутые, молчаливые, не тронутые ни киркой, ни лопатой.

Что там, в их недрах? Может, там скрыты чистые кристаллы аметиста и хрусталя; может, залегает руда, сверкающая крупинками золота; может, там хранятся массивы зеленого малахита и сияющих мраморов, как на Урале или в Кузнецком Алатау? Кто знает, какие еще богатства хранятся здесь, на их школьной заимке у Кологоша… Разузнать бы! Разведать бы!.. Сколько работы на свете, интересной и нужной!

И тут же, по неизменной памяти сердца, мысли его снова возвращались к маленькому саду у подножия Чейнеш-Кая.

Костя лежал в прохладной траве возле загона. Глаза его глядели куда-то поверх книги.

«А что-то сейчас там? Привезли новые яблоньки или нет? Посадили или нет? Может быть, как раз сегодня сажают… Эх, сбегать бы посмотреть!»

И, словно наяву, увидел он свою родную Чейнеш-Кая, огромную и прекрасную, и белый дом у ее подножия, и пестрые платья и цветные рубашки школьников, мелькающие среди зелени… и круглую алтайскую шапочку с малиновой кисточкой, сдвинутую на левую бровь, и узкие лукавые глаза, черные-черные – чернее, чем самый черный чернослив…

«Уехала, наверно, – думал Костя. – Пускай! Жалко, с Яжнаем не повидался. Эх, жалко! А Чечек, однако, даже и проститься не пришла… Ну да пускай! Пускай едет. Ей что? Настоящий бурундук – прыг, скок! Разве с таким человеком можно дружить? Разве на такого человека можно надеяться?.. Да еще и упрямая какая: сама виновата и сама же сердится… Ну да пускай, на доброе здоровье!»

Кобас, который лежал рядом, вдруг приподнял голову и насторожил острые уши.

– Ты что? – спросил Костя. – Кого слышишь?

В тайге было тихо. Только ветер шумел по вершинам так же ровно и глухо, как шумит большая Катунь… Костя положил руку на лобастую голову Кобаса:

– Кобас, а почему у тебя черные пятнышки над глазами? Это у тебя брови, что ли? И нос у тебя черный, а сам весь желтый…

Но Кобас, чуть-чуть улыбнувшись Косте глазами, снова скосился куда-то в сторону Кологоша… И вдруг вскочил, отрывисто залаял сквозь зубы, завертел хвостом, бросился к ручью, через который пролегала дорога.

«Что это он, однако? – удивился Костя. – Надо, пожалуй, ружье взять… – И тут же вспомнил: – Вот дурак! Да сегодня же мне тетя Стеша продукты привезти должна. Это же, наверное, она и едет».

Костя спустился к избушке. Лицо его просияло. Конечно, можно разговаривать и с Кобасом и с кроликами, но без человеческого голоса все-таки долго не проживешь! И главное – он сейчас все узнает: как дома, как в колхозе, что с их школьным садом… Много ли яблонек погибло?.. И ездили ли за саженцами в Горно-Алтайск?.. Тетя Стеша, конечно, все это знает…

Широкие кусты закрывали дорогу, но Костя уже слышал мерный шаг лошади, треск сухих сучьев под колесами. Вот уже и дуга, знакомая школьная темно-красная дуга замелькала среди веток. А вот и Соколик идет, помахивая гривой и упираясь передними ногами, чтобы не раскатить с горы возок… И вдруг тоненький задорный и радостный голос зазвенел над Кологошем:

– Кенскин! Кенскин! Кенскин!..

Костя сбежал к ручью, не веря своим ушам:

– Чечек?

Чечек стояла в повозке, туго натянув вожжи. Увидев Костю, она пустила Соколика рысью. Гремя повозкой, Соколик промчался с горы, пробежал через ручей, поднимая высокие брызги, и, с разбегу вынеся повозку на бугор, остановился около избушки. Чечек спрыгнула с повозки:

– Эзен,[5] Кенскин!

У Кости светились глаза, но ответил он сдержанно:

– Здравствуй!

А Чечек не хотела замечать этой сдержанности. Она подбежала к Косте, шаловливо сдвинула на одну бровь свою шапочку и, смеясь, заглянула ему в глаза:

– Якши-якши ба,[6] Кенскин?

– Ничего, якши, хорошо живу! – И не выдержал, улыбнулся. – А ну тебя, бурундук!

Чечек рассмеялась, захлопала в ладоши. Потом вприпрыжку, вперегонки с Кобасом подбежала к повозке:

– А гляди, чего я тебе привезла! Вот сало – матушка прислала, вот яйца в кошелке, вот бидончик молока. Хлебушек матушка испекла…

Костя, распрягая лошадь, поглядывал на Чечек. Ну конечно, все забыто: ссоры, разлад, огорчения…

Пока он спутывал лошадь и убирал сбрую, Чечек заглянула в избушку:

– А как ты тут живешь? А это твоя постель? А это печка – ты тут обед варишь? И на костре варишь?.. А в избушке у тебя стола нет, ты, как наша бабушка Тарынчак, без стола живешь!.. А, у тебя стол вот где, на улице! Даже скамейки стоят! Кенскин, давай сейчас картошки с салом нажарим…

– Сейчас нажарим, подожди, – сказал Костя. – Ты, однако, сядь, притихни немножко.

Чечек живо уселась на старый обрубок у костра:

– Сижу, притихла!

Костя сунул горящую кору под сложенные поленья:

– Сейчас картошки нажарим и чай вскипятим. Ты только сначала скажи мне: за яблоньками ездили?

– Ездили, Кенскин. И я ездила… А что я видела! Какие там яблоньки!.. Они цвели, Кенскин. Они все цвели! Ты не веришь? Все, все цвели! Весь сад был розовый, весь сад, Кенскин!

– Ну, подожди, подожди… Саженцев нам дали?

Чечек широко открыла глаза:

– Саженцев? А зачем? Зачем нам саженцы, Кенскин?..

Вдруг она звонко и счастливо рассмеялась:

– Да, ты же еще и не знаешь ничего! Ведь наши-то яблоньки не погибли! Даже ни капельки не погибли!

Костя, боясь поверить, смотрел на Чечек. Чечек, радуясь его изумлению, захлопала в ладоши:

– Да, да, не погибли! Ничуть не погибли! Мы на другой же день поехали в Горно-Алтайск к Лисавенко. Я и самого Лисавенко видела. Он в очках. И добрый: как взглянет сквозь очки, сначала забоишься, а он возьмет и улыбнется. И разговаривал с нами, все рассказывал: как лучше сажать, как белить их надо, как обрезать… Обещал сам к нам приехать: хочет посмотреть наш сад…

– Ну подожди, – прервал ее Костя, – ты скажи: а как же оказалось, что наши яблоньки не погибли? Они тогда и обвисли и почернели даже…

– Ну вот, почернели, а не погибли! Мы все это рассказываем Лисавенко, а самим совестно, что сад не уберегли… И садик жалко – чуть не плачем. А Лисавенко улыбнулся и говорит: «Нет, не погиб ваш сад! Весенние морозы нашу яблоньку погубить не могут. Весной яблонька тогда может погибнуть, если ее зимой мороз погубит. А наши сорта такие, что и зимнего мороза не боятся!» И еще он нам говорит: «Ничего, не горюйте, эти листики завянут, а через недельку новые вырастут. Из запасных почек новые листики зазеленеют, и яблоньки снова будут растет… будут растут…»

– Будут расти!.. Ну и что? И зазеленели?

– Зазеленели! Зазеленели, Кенскин! И мы их поливали, каждый день поливали. А теперь ребята начали проводить арык из Гремучего прямо в наш прудик.

– Начали арык? Вот здорово! Эх, а я тут сижу с этими кролями. А садик-то, значит, снова зазеленел? Вот дела, однако! Вот пускай и народ теперь посмотрит, что это такое – мичуринские сорта!

Костя был счастлив.

– А мои яблоньки тоже зеленеют, – сказала Чечек. – Все четыре, Кенскин!

– Вот и хорошо. Только ты смотри ухаживай за ними как следует. Следи, как бы тля не напала – знаешь? Такие зеленые букашки. Если нападут, сейчас беги к Анатолию Яковлевичу – надо табаком промывать, а то они все побеги пожрут… И за побелкой следи и за подрезкой… Эти яблони – уж очень они капризные, уж очень они нежные! Их знаешь как любить надо!..

– А я их люблю, Кенскин! Я же их люблю!

– Ну да, а потом скажешь: «Прутики, прутики»!

– Какие прутики? Ты знаешь, как они цветут! Меня из сада никак вытащить не могли. А ты говоришь «прутики»!

– Ах, вот что: это, оказывается, я говорю!

– Ну ладно, ну ладно… Ну давай же картошку жарить! Смотри, как огонь разгорелся… Давай сковороду, я сейчас сала нарежу… И картошку давай!

Чечек живо начистила картошки, вымыла ее в ручье и, нарезав кружочками, разложила на сковородке вместе с кусками сала.

– Слушай, Чечек, – сказал Костя, подкладывая в костер сучьев, – а как это ты вдруг приехала? Я думал, ты уже давно дома. Разве Яжнай еще не был? Или он один уехал?

– Нет, он еще не был, – ответила Чечек. – Он еще учится. Прислал письмо – скоро приедет, тогда поедем с ним домой… А твоя матушка сказала: «Чечек, зачем ты будешь одна в интернате жить? Все твои подружки уехали. Одной тебе плохо. Иди ко мне!» А Марфа Петровна сказала: «Пускай Чечек у меня живет, я одна!» А твой батюшка сказал: «Нет, пусть у нас живет, уж она у нас привыкла». Вот я и стала у вас жить. А скоро Яжнай приедет… Кенскин, поедем с нами в наш поселок, а? С Яжнаем рыбу ловили бы, на журавлей бы поглядели…

Костя усмехнулся:

– Вот так! Всё брошу – и поеду! И кролей, и дом, и работу… Что же я, маленький – куда захотел, туда и отправился? Ведь у меня теперь дела…

– Ну да, дела! Просто тебе туда не хочется!

– Ага, не хочется… А когда это ты, Чечек, научишься сначала думать, а потом говорить?

После обеда Костя и Чечек пошли кормить кроликов. Чечек влезла в загон:

– А почему загон на голом месте сделан? Почему тут трава не растет?

– Ну как – не растет! – ответил Костя. – Да это же они всю траву выгрызли!

Чечек тихонько прошла по загону. Кролики не обращали на нее внимания. Они бегали по каким-то своим делам, подбирали привядшую траву, оставшуюся от завтрака, спали, растянувшись во всю длину, или нежились на солнышке, перевернувшись на спину и приподняв лапки над белыми животами.

– А их тут не очень много, Кенскин!

Костя перевалил через изгородь большую вязанку свежей травы:

– Вот сейчас увидишь, как их не много…

Костя и Чечек растащили траву охапками по всем углам загона. И вдруг – откуда только взялись! – в загоне оказалось полно кроликов: и большие, и средние, и маленькие, и совсем крошечные, и голубые, и темные шиншиллы, и рыжие кенгуровые… Они тотчас набросились на траву.

– И вот так раз пять в день или шесть! Всё до травинки подберут!

– Кенскин, а где они спят?

– Сначала в траве прятались. А теперь соберутся все в кучу и спят. Большие с большими – своей кучкой, а маленькие – своей. Прижмутся друг к дружке и спят. А другой раз чего-нибудь испугаются – бурундук прыгнет или какая птица ночная крикнет страшно, – тогда сразу разбегутся и исчезнут. Ну, ни одного не найдешь! А когда убегают, то задними лапами хлопают, как в барабаны. Это они своих врагов пугают!

– Кенскин, а волки приходят?

– Нет. Человека чуют. Иногда слышу – кто-то близко в лесу ходит, крадется… А потом, однако, уходит…

Тихий светлый день медленно брел по тайге. Неподвижно лежало солнце на зеленых склонах долины. Маленькие сквозные облачка светились над горами.

– Чечек, тебе ехать пора.

– Нет, еще не пора, Кенскин. Пускай Соколик погуляет.

– А пойдем водопад смотреть? Ты наш водопад видала?

Чечек вскочила:

– Ай, пойдем, Кенскин! Ай, пойдем, я этот водопад никогда не видала!

Перелезая из загона через изгородь, Костя заметил, что в корытцах мало воды.

– Ну ладно, приду с водопада – тогда налью!

По глухой и сырой тропе вдоль Кологоша Костя и Чечек отправились к водопаду. Ручей часто пересекал тропу, и тогда, сняв тапочки, они вброд переходили по ледяной воде. Березы и лиственницы, разбросанные по склонам, убегали высоко вверх. Среди них, на зеленом бархате трав, ярко белели, словно букеты, большие дудники.

Чем дальше уходила тропа, тем круче становились склоны, сдвигаясь в ущелье. И все выше и гуще поднимались травы над тропой – красноголовый чертополох, синяя луговая герань, медовая кружевная таволга… Костя, оглядываясь, не видел Чечек в этой заросли. Только головки цветов качались там, где она проходила, да слышался звонкий голос вместе с журчаньем ручья.

– Я здесь, Кенскин! Я иду-у-у!

Еще выше поднялась трава. Здесь, на уступах, качались высокие пестрые саранки и кое-где светились яркие желтые огоньки. Ручей становился все бурливее.

Около угрюмой, обнаженной скалы, напоминающей отвесные стены какого-то замка, Костя остановился, подождал Чечек.

Чечек подошла с тапочками в руках и с охапкой цветов:

– Ты что, Кенскин?

Костя поднял руку:

– Чу!.. Слышишь?

Чечек прислушалась:

– Да, слышу. Это водопад шумит.

Водопад был небольшой, но очень красивый. Сильная струя, бьющая прямо из скалы, разливалась по широкому плоскому камню, подернутому зеленью, и оттуда падала прозрачная сверкающими каскадами. Ниже такие же плоские и зеленые камни подхватывали, словно в пригоршни, падающую воду и, не в силах удержать, роняли ее вниз отдельными струями. Эти струи, падая с большой высоты, соединялись внизу и бежали по ущелью гремучим ручьем Кологоша. Водопад звенел и сверкал, он был весь из хрусталя и малахита, весь из блеска и музыки…

– Давай влезем наверх, посмотрим, как вода бьется?

– Давай!

Чечек и Костя живо взобрались на гору, цепляясь за длинную, густую траву. Тут они разглядели, откуда бьет вода – из небольшой круглой пещерки недалеко от вершины. Они уселись около самой воды на мягких, мшистых выступах.

– Кенскин, а здесь рыбы не бывает?

– Не знаю. Не видел.

Костя поглядел вверх, на Чечек, которая сидела на самом высоком выступе:

– Чечек, а почему ты никак не научишься меня как следует называть?

– А как же, Кенскин?

– Ну что это за «Кенскин»? Скажи: Константин. Неужели не выговоришь? Ну, говори «Костя», как все говорят.

– Костя… – повторила Чечек. – Костя, Костя… Слушай, Кенскин, мне так не нравится!

– Ну, зови Константин. Ну: Константин.

– Конн-станн-тиннн-тиннн… Конн-станн-тинн!.. Кенскин, ты слышишь? У тебя имя – как струны! Как струны у Настенькиной гитары: Конн-станн-тинн!.. Тинн!.. Кенскин, правда похоже? Ой, какое у тебя имя хорошее!

Костя не отвечал. Он с улыбкой слушал, как в устах Чечек звучит его имя, и смотрел, как одна маленькая струйка, падая на зеленый камень, разбивается в серебряную пыль. Потом взглянул на солнце и встал:

– Чечек, пора! Тебе надо ехать.

Костя проводил Чечек далеко за Кологош, до самого перевала, где на гребне стоят опаленные молнией лиственницы.

– Якши болсын,[7] Кенскин! До осени, – сказала Чечек.

– До осени, Чечек!

Они помахали друг другу рукой. Костя долго стоял около расщепленного молнией дерева, стоял, пока повозка Чечек не скрылась в чаще. И когда уже скрылась, он все еще стоял и ждал чего-то. И уже издалека до него долетел тоненький голосок:

– Якши болсын!..

Тоненький голосок, неясный и далекий, как эхо…

– До осени-и-и! – крикнул Костя.

Темнеющая долина, заросшая лесом, приняла его голос и не ответила больше.

Вдруг Костя хлопнул ладонью себе по лбу: «Эх, что же это я? Пора кролей кормить! И воды у них было мало… Стою тут, как дурак!»

И он бегом помчался на заимку.

Кто был?

В этот вечер Костя долго не ложился спать. Он сидел у костра с заряженным ружьем, размышляя о том непонятном, что произошло.

В заимке кто-то был. Когда Костя вернулся, проводив Чечек, кроличьи корытца были полны свежей воды и охапка накошенной травы лежала в загоне там, где он ее не клал. Ему вспомнилось, что так уже было… На второй или на третий день после его переселения на заимку ему показалось, что около загона кто-то был: сломана ветка на иве, набросано сено на крыши кроличьих шалашиков. Но тогда он подумал, что, наверно, ветку на иве он сломал сам и не заметил… А сено?.. Ну, может, ветром надуло или кролики натаскали… Кто мог прийти на заимку? Если Костя отлучался, Кобас сторожил загон. А Кобас ни разу не лаял.

А может, и правда ветку на иве сломал он сам? А может, и правда сено надуло ветром?.. Но вот кто налил сегодня воды в корытца?

– Кобас, а ты что молчишь? Ты кого видел здесь?

Кобас постучал хвостом.

– Ты никуда не уходил? Нет?

Кобас, взглянув на него темными ласковыми глазами, еще постучал хвостом.

– Я знаю, ты никуда не уйдешь…

Костя вдруг засмеялся: «Тоже, сижу думаю? Да это, однако, все она управилась! Пока я за лошадью ходил да пока запрягал… Ну конечно же, она… А я-то тоже…»

Все стало просто и ясно. Костя поужинал, покормил Кобаса и, еще раз обойдя загон, улегся спать. Тихо и спокойно прошла ночь. Костя смеялся во сне – Чечек звала его, и его имя звенело, как струны: «Конн-станн-тиннн-тинн…»

А наутро Костя увидел, что два темно-голубых шиншилла пробежали через полянку и скрылись в зарослях ивняка на берегу Кологоша.

Костя протер глаза. Что это? Может, он еще не проснулся? Может, ему снится?..

Но надежда на то, что это снится, тотчас исчезла. Большой рыжеватый кролик сидел под кустом ивы и усердно обгрызал тонкую веточку. Вот он, к чему-то прислушиваясь, насторожил уши, вот поглядел на Костю, часто двигая мордочкой, и снова принялся за ивовую ветку.

Пот выступил на лбу у Кости: «Вылезли! Разбежались!..»

Не чуя земли под ногами, он бросился к загону и сразу, еще издали, заметил слегка отвернутый горбыль. В щелку, нюхая воздух, просунулась подвижная кроличья мордочка.

Костя поставил на место горбыль. Он сбегал в избушку за лопатой, прикопал этот горбыль. Обошел вокруг всего загона, проверил изгородь. Изгородь была не тронута.

Кто отвернул горбыль? Может, Чечек, когда наливала воду, решила, что через изгородь трудно лазить, и сделала себе щель? Но если сделала, то хоть закрыла бы как следует!.. А теперь вот убежали кролики! Сколько их убежало? Как их поймать теперь?

Костя пошел на берег Кологоша, где прятались его голубые шиншиллы. Он попробовал подманить их овсом – кролики не подходили.

Костя в отчаянии вернулся к избушке.

– Кобас, – сказал он, глядя прямо в глаза своей собаке, – сторожи! Слышишь? Никуда не уходи. Никого не подпускай. Я приду!

Костя спрятал ружье, затушил тлевший костер, дал Кобасу кусок хлеба и побежал домой, в школу – звать ребят на помощь. Одному ведь все равно не поймать кроликов в тайге!..

Школьный двор встретил Костю мирной солнечной тишиной. Из школьных окон глядели яркие цветущие герани и фуксии, но окна были заперты и на белой двери висел замок. Костя заглянул в сад, не утерпел – пробежал к посадкам. Вот они стоят: яблоньки, новые яблоньки!.. Стоят, зеленеют. Земля кругом взрыхлена. Овощные грядки прополоты, и на каждом участке столбик с этикеткой: «Пятый класс. Коля Рукавишников»… «Мая Вилисова, шестой класс»… «Катя Киргизова»… «Алеша Репейников»… Множество имен на деревянных дощечках. Казалось, что ребята только что были здесь, работали, окапывали, пропалывали, бегали, болтали, смеялись… Сад был тих, и ни одного голоса не слышалось. Только по-прежнему шумела Катунь и прекрасная Чейнеш-Кая, украсившая зеленью свои лиловые скалы, стояла так же задумчиво в своем мохнатом зеленом венке.

«Где искать ребят? Наверно, все в поле, на прополке яровых. Хоть бы кого-нибудь встретить!»

Костя побежал к Марфе Петровне, но и на ее дверях висел замок. Около школьного пруда Костя увидел двух ребятишек: Васю Калинкина и Толю Репейникова, младшего братишку Алеши.

– А без тебя хариусов в пруд пустили, – сообщили они Косте. – Пять штук!.. Вон плавают!

– Ребята, – сказал Костя, – бегите зовите Алешу! И если еще кого увидите – зовите сюда. Только скорее! У нас беда случилась!

Ребятишки побежали искать Алешу, а Костя пошел к Анатолию Яковлевичу.

Директор и двое юннатов-пчеловодов возились с ульями.

Анатолий Яковлевич, ни о чем не спрашивая, тут же послал за ребятами – позвать всех, кто не ушел в поле. Ждать пришлось недолго. Один за другим школьники прибегали к крыльцу Анатолия Яковлевича. Был как раз обеденный перерыв.

Все ребята, работавшие на прополке, пришли домой и, услышав, что их срочно зовет Анатолий Яковлевич, бросали все свои дела и бежали к нему – Никита Зверев, Семушка, Нюша Саруева, Алеша Репейников, Андрей Колосков, Катя Киргизова. Прибежала и Чечек, испуганная и встревоженная:

– Что случилось? Что случилось? Ведь вчера все было хорошо, что же случилось?

– Ребята, – сказал Анатолий Яковлевич, – кто свободен, бегите в Кологош. Там кролики убежали, надо облаву сделать.

– Как убежали? – удивился Ваня Петухов, который только что помогал Анатолию Яковлевичу ставить улей. – Да ведь там изгородь с человека ростом! Неужели подкопались? Не может быть!

– Нет, не подкопались, – холодно ответил Костя.

– А хоть бы и подкопались! – сказала Ольга Наева. Она тоже прибежала, бросив белье на ручье. Хоть Ольга уже была и не школьница, школьные дела были по-прежнему близки ей. – А хоть бы и подкопались! А сторож на что? – сказала она. – Значит, плохо глядел!

– Вот, на Алешку говорили – кроликов распускает, – подхватил Зверев. – А сами тоже… Алешка, а ты что молчишь?

– Подождите, – сказал Анатолий Яковлевич. – Ты, Костя, говоришь, что не подкопались? Так как же они могли убежать?

Костя молчал, сдвинув брови.

– Никогда не поверю, что Кандыков плохо глядел, – сказал Ваня Петухов. – Тут что-то не так… Может, к тебе кто из ребят прибегал?

– Вчера к нему Чечек ездила, хлеб возила! – крикнула Нюша Саруева. – Может, она нечаянно выпустила…

Все обернулись к Чечек. Чечек отрицательно затрясла головой:

– Что вы! Я не выпустила! Я их никуда не выпустила, только покормила.

– А Чечек разве сознается?

– Почему не сознаться? Она пионерка!

– Ну, что же ты скажешь, Кандыков, – спросил Анатолий Яковлевич, слегка нахмурясь. – Что ты предполагаешь?

– Не знаю, – не поднимая глаз, ответил Костя, – не могу понять.

– Значит, ты будешь отвечать.

– Да, конечно, я буду отвечать.

– Нет, – вдруг крикнула Чечек, – это я буду отвечать! Это я кроликов выпустила!

Ребята зашумели:

– Ну, так и есть!

– Уж Чечек не утерпит, чтобы не набедокурить!

– Только людей под беду подводит!..

– Зачем же ты это сделала, Чечек? – спросил Анатолий Яковлевич.

– Да я нечаянно… – запинаясь, ответила Чечек. – Ну, ушла, а калитку закрыть забыла…

– Стой! – крикнул Петухов. – Это все неправда! Как это ты, Чечек, забыла калитку закрыть, когда там и калитки-то вовсе нет никакой?

– Чечек, говори, как было, – вмешался Андрей Колосков, – не путай. Это некрасиво. А то придется поставить о тебе вопрос на совете отряда.

Чечек растерянно взглянула на Костю:

– Ну, я… ну, я не знаю тогда… Ну, выпустила – и все! Я выпустила – я буду отвечать!.. Костя совсем не виноват, совсем не виноват!

В голосе ее зазвенели слезы, но Чечек не заплакала, только глаза заблестели еще больше.

– Это я буду отвечать, – вдруг сказал Алеша Репейников, который до сих пор сидел молча и только теребил какую-то травинку да краснел.

Ребята ахнули в один голос:

– Еще один!

– Чудеса творятся!..

Костя вдруг внимательно посмотрел на Алешу:

– А, так, значит, это ты кролей навещал? Значит, это ты?

– Я очень об них соскучился… – начал Алеша, виновато приподняв белесые брови. – Ну вот и бегал…

– Ты два раза был? – спросил Костя.

– Два, – удивившись, подтвердил Алеша. – Один раз – дней пять назад, другой раз – вчера. Ты разве заметил?

– А ты думал – нет?

– Я же их только покормил…

– А зачем горбыль отодвинул?

– Ну, заторопился как-то… Я его закрыл. Да, может быть, плохо… Гляжу – вы с Чечек идете от водопада. Я и убежал.

– Ну и наделал глупостей! – сказал Анатолий Яковлевич. – Надо тебе прятаться было? Зачем это? Глупое самолюбие, и больше ничего. А из-за тебя, видишь, сколько людям неприятностей!

– Надо бы идти! – напомнил Костя. – Пока недалеко убежали…

Ребята повскакали:

– Пошли, ребята! Пошли! Мы их сейчас окружим – и всё!

– Ребята, хлеб берите, проголодаемся!

– И картошку!

– Картошка у Кости есть – сварим!..

Чечек не сразу поняла, что произошло. Алешка бегал на заимку?..

Она незаметно подошла к Косте:

– Ты знал, что Алешка на заимку бегал?

– Нет, я знал, что кто-то был… Но не знал, что Алешка.

– И никто не знал?

– Нет, никто.

– Тогда, значит, он глупый: сам про себя рассказал!

– Значит, и ты глупая: на себя наговорила чего не было!

– Я? Ишь ты! Я-то не глупая. Я хотела, чтобы лучше пусть мне будет плохо, а не тебе… Вот еще! Это только ты говоришь, что я никакой не друг…

– Ну, ты друг, это я вижу. Но и Алешка, значит, тебе тоже друг – не хотел, чтобы ты за его вину отвечала… Понимаешь ты хоть что-нибудь, бурундук?

– Хо! Алешка – мне друг!

– Почему же нет? Значит, друг.

– Это Алешка-то?

– Конечно. И настоящий пионер… Ты вот на свободе обдумай все это хорошенько. А сейчас пошли. Некогда!.. Ребята вон уже побежали.

– А я тоже с вами пойду! – закричала Чечек. – Только к твоей матушке за хлебушком сбегаю.

Но едва Чечек спустилась по школьной лесенке на дорогу, как маленькая соседская Анюта закричала ей, махая рукой:

– Эй, Чечек, Чечек, беги скорее! Там за тобой Яжнай приехал!

Дорога в горы

Машина, великолепный пятитонный бензовоз, шла в Усть-Кан. Ровным ходом летела она по тракту, ровным гудом гудел ее мощный и безупречный мотор. Она легко, без малейших усилий брала подъемы, непринужденно огибала выступы скал, осторожно, словно разумное существо, спускалась на крутых поворотах и, вылетев на отлогий склон, мчалась, будто ликуя, будто любуясь своей силой, своим бесшумным ходом.

В широкой кабине, на коричневом кожаном сиденье, рядом с шофером сидели Яжнай и Чечек. Яжнай разговаривал с шофером. Шофер рассказывал о своих поездках, о дорожных приключениях. Яжнай рассказывал о техникуме, о городе Барнауле, о своих занятиях.

Чечек не слушала их разговоров. Счастливая и притихшая, она не отрываясь глядела по сторонам, широко открыв свои черные глаза. Как хорошо мчаться на таком вот железном коне по гладкой дороге! На таком коне, у которого сердце не устает, но кажется, что этот конь летит на могучих крыльях и хоть на край света будет мчаться – не задохнется и не запалится! Как хорошо! Мчишься, а горы огромными, громоздкими вереницами идут тебе навстречу, пропускают тебя и остаются позади. А навстречу – еще горы и еще горы: высокие и крутые, острые и округлые, поросшие сосной и березой…

Дорога шла по берегу Катуни, пробегала по краю обрыва, над кипучей широкой водой. Иногда река вдруг разбегалась на два рукава, а потом сливалась, оставляя посередине островок. И Чечек казалось, что деревья на этом острове дрожат от страха, глядя на стремительно бегущую воду, которая окружает их.

Чечек видела скалы, поднимающиеся прямо из воды, угрюмые, поросшие соснами, и голые скалистые обрывы… Когда шоссе уходило от реки, то река издали казалась совсем белой среди дремучих гор. Потом оно снова подходило к самому берегу, и видно было, как кипит вода вокруг черных огромных камней. И тогда Чечек хватала Яжная за рукав и кричала:

– Яжнай, гляди! Это, наверно, здесь Сартак-Пай мост строил!

– Нет, это не здесь, – каждый раз отвечал Яжнай. – То место ближе к Чемалу.

О Сартак-Пае много рассказывала Чечек ее бабушка Тарынчак. Вот какой богатырь был этот Сартак-Пай! Это он освободил из-под камней все алтайские реки, проложил им дорогу среди крутых, неподатливых гор. А Катунь-реку вывел на свет его сын Адучи. Сартак-Пай послал его на Белуху за Катунью, а сам указательным пальцем вел другую реку – голубую реку Челушман. Пока Сартак-Пай ждал своего сына Адучи, под палец его натекло большое озеро – Алтын-Коль. Потом прибежал Адучи, привел Катунь. А Сартак-Пай повел ей навстречу реку Бию. И слил их вместе и послал далеко на север, к Ледовитому океану…

Ох, и богатырь же был этот Сартак-Пай! Он мог разбить скалу надвое, мог схватить молнию. Но задумал один раз построить мост через Катунь и начал класть камень на камень, камень на камень… Достроил мост до середины, а мост и рухнул! Рассердился Сартак-Пай и бросил все эти камни в Катунь. Так они и сейчас лежат там, черные камни, а вокруг них кружится и бурлит бешеная белая вода…

Длинный светлый деревянный мост показался вдали. Шоссе сворачивало на этот мост.

– Яжнай, а что я думаю… – сказала Чечек. – Сартак-Пай моста не сумел построить, а наши люди построили! Как же так? Разве наши люди сильнее, чем богатыри?

– Наверно, посильнее! – засмеялся Яжнай.

– Э, Яжнай, а Сартак-Пай умел молнии ловить!

– Вот редкость! А мы молнию не ловим? А что же у нас в электрических лампочках горит?

– О! Вот если бы Сартак-Пай встал из могилы, а тут уже и мосты построены!.. А он таких коней, как эта машина, делать не умел – правда, Яжнай?

Но Яжнай не слушал Чечек.

– Вот Усть-Сема, – сказал он, – гляди! Речка Сема впадает в Катунь. Видишь, какая вода темная?

Откуда-то с берега Семы сквозь сосновый лес вдруг долетели звуки пионерского горна. Замелькали белые домики.

Чечек высунулась из кабины:

– Что это там? Пионеры?

– Пионерский лагерь, – сказал шофер. – Пионеры из Горно-Алтайска живут.

Машина пролетела мимо. И снова горы, а за горами еще горы. Только уже не шумела около тракта Катунь – тракт ушел от нее в сторону. Лишь журчала узенькая, синяя с чернью речка Сема, то скрываясь в кустах, то снова сверкая на солнце.

Миновали Камлак – богатый колхоз, славившийся в округе своим крепким хозяйством и большой плантацией хмеля, приносящей тысячные доходы.

Миновали Мыюту, миновали Чергу. Это здесь, в Черге, школьники со своей учительницей Анастасией Петровной вырастили один из первых, один из лучших пришкольных яблоневых садов. Вот она, справа на бугре, эта школа; вот ее невысокая длинная крыша, и над ней, словно густое зеленое облако, широкие кроны сада…

От Черги дорога пошла все на подъем и на подъем. Тракт поднимался плавно и незаметно, но поднимался беспрерывно все выше и выше, сквозь зеленые луга и рощи хвойных деревьев.

Огромные стада овец, словно белые облака, медленно двигались по склонам гор. Иногда овцы спускались к самому тракту. И случалось, что какая-нибудь старая овца, ошеломленная видом машины, бросалась не помня себя через шоссе. И тогда полстада кидалось за ней, и все бежали, толкаясь, теснясь, и невозможно было прервать этот поток ошалевшей баранты. Шофер, ворча, останавливал машину и ждал, когда освободится дорога.

После Шебалина стали часто попадаться алтайские аилы. Чечек задумчиво глядела на них. То тут, то там стоит в долине одинокий шалаш, крытый корой лиственницы. В отверстие наверху идет дым. Иногда дверца приоткрывается, оттуда вылезают маленькие ребятишки и, кутаясь в овчинные шубейки, с любопытством глядят на идущую машину… Чечек становилось грустно: почему они живут еще в аилах, когда уже много людей на Алтае научились строить хорошие дома? Вот так живет и бабушка Тарынчак… Бабушка Тарынчак ни за что не идет жить в избу!

Дорога уходила все вдаль и все на подъем. Десятки километров пролетала машина, десятки и еще десятки… И лишь изредка встречались люди. Проедет верхом на лошади старая алтайка в овчинной шубе и с трубкой в зубах, и снова нет никого. Только стада овец и коров – огромные, бессчетные стада – проходят стороной и скрываются в тайге.

Несколько раз в пути менялась погода: то солнце светило, то брызгал дождь, оставляя на ветровом стекле бисерное покрывало. И чем выше поднимались в горы, тем становилось холоднее.

Яжнай достал из кузова шубейку Чечек и велел одеться. Ледяной ветер тянул с перевала. Моросил дождь. Угрюмо и неприветливо глядела тайга, низко повисло серое небо… Загудел и завыл ветер, посыпалась белая жесткая крупа… И сквозь летящую крупу над шоссе неожиданно поднялась широкая деревянная арка с надписью: «Семинский перевал».

– Вот как высоко забрались… – сказал Яжнай. – Чечек, у тебя в ушах давит?

– Немножко давит, – ответила Чечек, – и как-то все зевать хочется. А тебе?

– И мне тоже.

Из-под арки выехала встречная машина. Обе остановились. Шоферы оказались знакомыми, вышли покурить. Яжнай тоже подошел к ним. А Чечек, кутаясь в шубейку, выскочила из кабины посмотреть, какие цветы растут на Семинском перевале.

Тайга стояла тихая и неподвижная, сумрачно смотрели старые кедрачи. А луг был яркий и пестрый. Желтые и лиловые цветы неясно виднелись сквозь легкую белую метель.

Чечек отошла от дороги и радостно вскрикнула:

– Огоньки!

Это были ее любимые цветы – жаркие оранжевые огоньки. Чечек нарвала букетик и поскорее забралась в теплую кабину.

…После Семинского перевала начали спускаться. Понемногу миновали и снег и дождь. Начались крутые повороты. Шоссе петляло, чтобы смягчить крутой спуск. День понемножку угасал, наступал тихий, ясный холодный вечер. Горы расступились, в широкой долине показались крыши хороших, крепких построек.

Чечек протерла ладонью стекло и улыбнулась:

– Вот и домой приехали!

Дома

В стороне от центральных построек конного завода, у самого подножия горной гряды, виднелась длинная крыша большой конюшни: там стояли племенные жеребцы. Немного дальше расположился маленький поселок рабочих конного завода. В этом поселке жили и Торбогошевы.

Новенькие домики со светлыми окнами уютно примостились под высокой горой. Нежные пушистые лиственницы осеняли их крыши. Возле некоторых домиков, где-нибудь сбоку или На задворках, стояли старые аилы – корявые, уродливые шалаши, укрытые грубой корой… Рабочие-алтайцы переехали в новые дома, жили в них, но и аилов не бросали, не решались совсем отказаться от старого жилища. Летом ночевали там в прохладе, а зимой туда складывали какой-нибудь хозяйственный скарб.

Около дома Торбогошевых не было аила. Вместо него стоял новенький сарайчик с большим навесом, срубленный руками хозяина. А под окнами дома цвел палисадник, полный красных цветов марьина корня.

Уже вечерело, когда Чечек и Яжнай подошли к своему дому. Еще издали они услышали быстрый и звонкий говор своей матери.

Несколько женщин стояли у их крыльца, окружив мать, молодую круглолицую Баланку. Баланка держала в руках новенькую рубчатую, будто отлитую из серебра стиральную доску.

– Вот, вчера завхоз Петр Петрович привез из Горно-Алтайска! Ну что?.. Мне Анна Федоровна, наш профорг, говорит: «Ты возьми, Баланка, у меня доску, постирай попробуй!» Я взяла, попробовала – ай, хорошо! Совсем руки не болят. Гляжу, завхоз собирается в Горно-Алтайск. Я говорю своему Василю: «Василь, давай и мы купим доску?» А он говорит: «Давай купим». Вот и купили!

Женщины разглядывали доску, проводили пальцами по ее серебряным рубчикам:

– Ай, хороша!

– А как на ней стирать? – задумчиво сказала одна женщина. – Нам не суметь.

– Как это – не суметь? Вот еще! – возразила Баланка. – Это сначала так кажется, что не суметь! Кто захочет, так сумеет. А кто не захочет, никогда не сумеет. Вот хоть наша Эзе…

Смуглая узкоглазая Эзе лениво взглянула на Баланку:

– А что Эзе?

А вот то Эзе! Опять тебя вчера на собрании бранили. Почему вот у Ольги в избе чисто, у Тайчи чисто, у меня чисто, а у тебя грязно? Почему не моешь? Силы нету? Есть сила, ты молодая, здоровая! Не умеешь? А почему мы умеем? Тоже не в избах родились!..

Эзе слабо отмахнулась:

– А вам-то какая беда?

– «Какая беда»! – возмутилась Тайчи. – Разве нам это слушать каждый раз хорошо? Нам же за тебя совестно!..

– Эзен, эне! – звонко крикнула Чечек.

Все женщины разом обернулись, заулыбались смуглые лица, засветились глаза:

– Гости! Гости!

– Гости дорогие приехали!..

Баланка вся расцвела улыбкой и зарумянилась, как цветок марьина корня:

– Дети мои приехали!.. Сколько ждала! Что ж вы так долго, что так долго?.. – И, сунув на ступеньку крыльца свою новую доску, бросилась навстречу детям и обняла их обоих сразу. – Вот как долго не приезжали!..

Чечек первая вошла в дом.

Пахнуло свежестью чисто промытых полов и вечерней прохлады, льющейся в широко открытые окна.

Мать сейчас же собрала им пообедать. И Чечек, едва усевшись за стол, начала ей рассказывать, как жила в интернате, как сажали яблоньки, как Костина мать ее угощала лепешками, как Костя ее называл «бурундук», как она вступила в пионерский отряд и Костя стал ее звать Чечек и как они ходили с Костей на водопад, а кролики убежали…

Мать в конце концов, смеясь, зажала уши:

– Не могу все сразу слушать! Каждый день понемножку давай!..

А Яжнай сказал, покачав головой:

– Ну уж досталось, видно, Константину хлопот с этой болтуньей!

Яжнай стал расспрашивать мать о домашних делах, а она его – о Барнауле… Чечек посмотрела в окно, не идет ли отец. Включила радио – шла какая-то агротехническая передача. Потрогала цветы на окнах – ну, так и знала: опять поливать забывают! Полила цветы, достала свои куклы… Но тут же бросила их и побежала к отцу в конюшню, где он задавал лошадям корм. Отец очень обрадовался, увидев Чечек:

– Э, дочка приехала!.. И сынок приехал?.. Ученые люди приехали! Здравствуй, здравствуй, дочка!

Чечек принялась помогать отцу. Она таскала сено к денникам, но в денники входить боялась: жеребцы были строгие, беспокойные. Сейчас тут стояли только выездные и такие, которых обучали для бегов и скачек. Остальные ходили в тайге, с косяками маток.

Чечек поглядывала на лошадей сквозь деревянную решетку денника. Она узнавала их:

– А, это Инжир!.. Что, черный? Что, косматый? Как поживаешь?

Инжир глядел на нее огненным глазом из-под черной, как туча, косматой гривы.

– Отец, а ты не боишься? Гляди, он тебя зубом хватит!

– Не хватит, – спокойно отвечал отец, – лошадь никогда зря не хватит!

Чечек шла дальше. Вот темно-гнедой красавец Раскат. Ах, как умеет бегать этот Раскат, как он четко стучит копытами, а голову держит вверх и гриву гордо развевает по ветру!

Вот золотой кабардинец Богдыхан, нервный и тревожный. Он и в стойле не может стоять спокойно – переступает своими тонкими ногами и шевелит золотистыми ушами.

Вот молодой скакун Вальс. У него добрые, ясные глаза, и сам он весь словно бархатный. К нему Чечек, пожалуй, вошла бы, но он пуглив и сразу бьет копытом.

А вот еще одна скаковая лошадка – Кремень, ярко-рыжая, с белыми ножками. Чечек видела не раз, как Кремень берет препятствия и как тренер Николай Андреевич учит его ходить испанским шагом – вытягивая переднюю ногу. Это был шаг торжественный, церемониальный, но Кремень никак не мог научиться. А когда у него получалось, тренер давал ему сахару…

– Отец, а почему ты не боишься к ним входить? – спросила Чечек. – Я вот никаких лошадей не боюсь, а жеребцов боюсь – они злые! Смотри, смотри, как Богдыхан уши прижимает.

– Не боюсь я их потому, что они меня знают и я их знаю. Ведь к лошади тонкий подход нужен. К одной, например, надо войти, крикнуть на нее: «Стоять!» – она и замрет. Чувствует – хозяин пришел. А на другую так вот крикнешь – она повернется да и хватит тебя зубом. Значит, характер такой гордый. Ну, этой, может, надо сахару принести или овсеца. А третья любит ласку. Вот к Раскату войдешь и только скажешь ласково: «Раска-а-ат!» – и погладишь его, а уж он сейчас к тебе морду протянет и начнет тереться об руку или о плечо… Вот когда ты у меня будешь зоотехником или ветеринаром, то прежде каждую лошадь изучи и запомни: у этой такой характер, а у этой другой характер – ведь они у нас всякие бывают!

– Это Яжнай будет изучать… – тихо возразила Чечек.

В это время Яжнай вбежал в конюшню:

– Здравствуй, отец! Уже накормил? Ну, как лошади? Я дам овса Богдыхану… Смирно, Богдыхан! Ну!

Яжнай смело вошел в стойло к Богдыхану, который косился на него, прижав уши. Яжнай, не обращая внимания на его угрожающий взгляд, насыпал овса и положил руку на его крутую шею. Богдыхан затанцевал, но под рукой Яжная скоро притих и потянулся к овсу.

– Вот, дочка, видела?.. Яжнай будет хороший лошадник. Учись!

– Я не буду лошадником, – тихо сказала Чечек, – это Яжнай будет. А я – нет. Я буду совсем другое дело делать.

– О, совсем другое? А какое же это другое дело, дочка?

– Я буду сады сажать.

– Что?

– Я буду сады сажать, отец. Сады, сады! Я буду яблони сажать, чтобы у нас в горах тоже сладкие яблоки росли!..

Чечек в тот же день обежала весь поселок. Навестила соседей, повидалась с подружками, подралась с Петькой – ветеринаровым сыном: Петька щеголял перед ней на гнедом Ветерке и не дал прокатиться.

* * *

Пестрые, полные маленьких событий побежали дни. Чечек бегала вместе с Петькой и Катей, дочкой заведующего свинофермой, в дальние загоны, куда пригоняют на ночь свиней. Они смотрели, как шло по горам огромное стадо: и свиньи, и поросята, и большие свирепые хряки. Свиньи рыли землю, хрюкали, толкали друг друга толстыми боками…

Бегали и на овечью ферму, где в это время стригли овец. Смотрели, как рабочие электрической машинкой снимали с овец их пушистую шубу. После стрижки оголенная овца, жалкая и смешная, вскакивала на ноги и, жалобно блея, убегала в дальний угол загона, а на земле оставалась воздушная кучка белой шерсти.

И всем своим друзьям и всем знакомым Чечек без конца рассказывала о своей новой школе, о белом доме, который стоит у подножия Чейнеш-Кая, на берегу большой реки Катуни. И скоро уже на всем конном заводе знали, какой у них в школе строгий директор – строгий и добрый, и какая хорошая у них Марфа Петровна, и какие подруги у Чечек, и как долго Чечек думала, что Алешка Репейников – злыдня, а он и не злыдня вовсе, а даже хороший пионер…

Рассказывала она и о яблонях, которые цвели белым и розовым цветом, о садах, где созревают яблоки и груши, о своем школьном садике, зазеленевшем на берегу Катуни…

Но о чем бы ни рассказывала Чечек, она не забывала упомянуть о друге своего брата – Кенскине. И если верить словам Чечек, то не было на свете человека лучше, умнее и добрее, чем друг ее брата Кенскин Кандыков!

* * *

Июль уже отсчитал добрую половину своих дней, в Горно-Алтайске доцветали яблони и завязывались плоды, ребятишки гурьбой бегали купаться за город на реку Майму, а в горах люди ходили в овчинных шубах и в домах жарко топились печи. Дули ледяные ветры, и Чечек, плотно запахнув шубейку, долго смотрела, как на дальних вершинах крутилась снежная метель, оставляя среди зелени снежные сугробы.

Чечек стояла под серебристым дранковым навесом конюшни, смотрела, думала… Сколько гор у них на Алтае! Горы со всех сторон окружали поселок, а за горами еще горы – темно-зеленые, темно-синие, лиловые и самые далекие – голубые, тонкие, воздушные очертания голубых вершин – голубой Алтай.

А как будут расти здесь яблоньки, когда и летом по горам снег метет?..

Из конюшни вышел Петькин отец – ветеринар Павел Иванович. А по дороге от зернохранилища показался старый сторож Бадин-Яш.

– Холодно, Бадин-Яш! – сказал Павел Иванович. – Озяб ночью?

– Ничего, – добродушно улыбнулся Бадин-Яш, – еще мала-мала озябну!

– А ты скажи, Бадин-Яш, когда тепло будет? У людей лето, а у нас все ноябрь!

– Ишо мала-мала – и тепло будет. День, два, три – и тепло будет. Лето будет!

Чечек обрадовалась. Бадин-Яш сказал: скоро тепло будет, значит, и правда будет тепло. Бадин-Яш всегда все знает. Знает, когда кедровые орехи уродятся, а когда нет – еще зимой скажет. Все пастбища в тайге знает, тропки, ручьи. Директор конного завода, когда собирает совет насчет пастбищ, всегда и Бадин-Яша зовет. И больше всех слушает Бадин-Яша…

Чечек прибежала домой:

– Матушка, через два дня тепло будет! Поедем с тобою к бабушке Тарынчак!

– А как же я поеду, – сказала мать, – мы еще не кончила овец стричь! А потом на покос пойдем. Надо скоту к весне сена запасать – к весне скотина отощает, подкармливать будем. А то вдруг гололедица случится, снег льдом подернется – скотина снег раскопать не сможет, особенно овцы: у них копытца слабенькие, и будут ходить голодные… Вот тут опять сено нужно. Ну как же я, дочка, в горячую пору могу с фермы уехать? Я не могу, дочка. А ты, если хочешь, поезжай. Вот повезут продукты в бригаду, и ты поезжай.

– Ладно, поеду. Книжки возьму, бабушке читать буду.

– Э, бабушке читать! Бабушка русских книг не понимает.

– А я буду рассказывать!

– Ты будешь рассказывать, бабушка будет рассказывать – кто только у вас слушать будет? Обе рассказывать мастерицы! Ты вот мне почитай, я хоть послушаю, как ты читаешь.

Чечек взяла книгу, но, взглянув нечаянно в окно, вскочила:

– Легковая машина пришла! Вон, вон, около директорова дома остановилась! – и, схватив шубейку, выбежала на улицу.

Но минут через двадцать она вернулась:

– Так себе. Какие-то люди. Говорят – из Новосибирска. Хотели кино снимать, а не стали. Уехали… Давай я тебе почитаю.

Но мать уже собиралась на работу.

– А ты что ж, на них рассердилась? – улыбнулась мать.

– Конечно, – ответила Чечек, надув губы. – А что им у нас не понравилось? Уехали!.. А нам как хотелось посмотреть! Все ребятишки набежали. Мы же никогда не видели, как кино снимают.

– Еще увидишь, – сказала мать, – жизнь велика. Вымой посуду, дочка, а я в загон пойду.

У бабушки Тарынчак

Как сказал Бадин-Яш, так и случилось: два дня дул ледяной ветер, два дня лежали на конусах гор тяжелые облака, а на третий день люди проснулись и увидели ясную, тихую зарю, услышали птичий щебет. Солнце засияло по-летнему и сразу согрело долину.

В этот день Чечек на повозке с продуктами ехала к бабушке Тарынчак. Как давно она не была в этой тихой долине, где стояли старые аилы коннозаводской бригады! Сытые лошади шли не спеша. Молодой рабочий – широкоскулый Антон – напевал тихонько и не погонял лошадей: день хороший, солнце греет – куда торопиться? Дорога шла по большой долине, засеянной рожью. Чуть заметный ветерок волнами проходил по густой, невысокой, еще зеленой ржи.

– Эх, рожь! – прервав монотонную песню, сказал Антон. – Уж пора бы в трубку закручиваться, а она от холода совсем застыла, росту нет…

И снова запел. Как ни застывают поля от холода, а все-таки отогреваются, и хлеба созревают помаленьку. Неровный климат в Горном Алтае, неверный… но борется с ним богатая черная алтайская земля. И борется советский человек! Острыми плугами вспахивает он землю, удобряет ее и навозом и минералами – разные химические удобрения стали применять люди… А сеют тоже не как придется, а лучшими сортовыми семенами засевают поля… И чего теперь только не растет в долинах: и рожь, и овес, и лен, и гречиха!.. Когда это было на Алтае?..

Вечерело. Над долиной сияло большое оранжевое солнце, и синие тени ложились от высоких лиственниц. Окруженные горами и густой хвойной тайгой, в долине стояли аилы – конусообразные шалаши, древние жилища алтайцев. Вот виден аил бабушки Тарынчак.

Чечек взяла вожжи из рук Антона:

– А ну-ка, пошли! Бегите скорей! Вот еще!..

Лошади прибавили шагу, пустились ленивой рысью. У крайнего аила Чечек соскочила с повозки:

– Бабушка, эзен! Как поживаешь?

Из открытой дверцы аила выглянула бабушка Тарынчак. Лицо у нее морщинистое, коричневое, из-под набухших век светятся веселые узкие, как щелочки, глаза. На ее круглой меховой шапке красуется черная кисть, а на плечи свешиваются жесткие черные косы. Бабушка вынула изо рта дымящуюся трубку и широко улыбнулась:

– Эзен, эзен, внучка! Вот как хорошо, что приехала! А я одна и одна… Старый Торбогош в тайге, редко домой приходит… Входи, садись, Чечек, поешь – мясо есть, сырчик есть… Чегень[8] хороший!

Чечек вошла в аил – как давно не была она здесь! – и уселась на полу, на упругой, густой шкуре дикого козла.

Посреди аила, в ямке, вырытой в земляном полу, жарко рдели крупные угли. Бабушка подбросила несколько сухих поленьев – вспыхнул огонь, и фиолетовый дым потянулся к отверстию, которое светилось на верху аила.

Светлое пламя озарило наклонные стены, черные от сажи, построенные из жердей и толстой коры. Чечек оглянулась кругом – все по-прежнему в бабушкином аиле. У одной стены стоит кадочка с кислым чегенем. Рядом висит привязанная к жердям полочка – там лежит хлеб, стоит посуда. Узкий деревянный ларь с мукой, а на ларе овчины, шкуры козлов, подушка – здесь спят гости. А бабушка Тарынчак, закутавшись в шубу, спит на земле около очага.

– Как поживаешь, бабушка? Как твои дела? – весело и ласково сказала Чечек, заглядывая ей в лицо. – Какие у тебя новости?

– Какие там новости! Рыжая корова недавно отелилась. Теперь у меня три коровы да три теленка… Пастухи обещали деду Торбогошу щенка привезти – буду приучать, чтобы коров домой пригонял, я старая становлюсь… Ну какие у нас новости! Вот еще – второй трактор к нам в бригаду пришел. Да еще недавно новую машину привезли: сама сено сгребает, широкий вал берет! Вся голубая, как цветок. А зубья серебром светятся! Красивая машина! И подгребает чисто, не то что волокуши наши…

– А говоришь – новостей нет! – засмеялась Чечек. – Вон сколько сразу наговорила!

– Э! – отмахнулась бабушка Тарынчак. – Ну что это, какие новости!.. Лучше ты расскажи.

– Вот ты как, бабушка! Так уж тебе это все, значит, не новости? Наверно, у тебя раньше здесь больше новостей было?

– Раньше? – Бабушка Тарынчак посмотрела на Чечек. – А что же раньше было? Вот так! Да ничего не было!

– Ага! А теперь уж и тракторы тебе не новости и голубая машина не новости!.. Ишь ты какая, бабушка!

Бабушка Тарынчак с улыбкой покачала головой:

– Да ведь привыкли уже. К хорошему привыкнуть долго ли? Нет, к хорошему привыкнуть недолго. Вот, как будто это уже и не новости! Время другое – и мы другие. Уж как будто все так и быть должно… А ты, внучка, ездила далеко. У тебя-то, наверно, очень интересные новости есть?

– Да, конечно, у меня есть новости! – согласилась Чечек.

И снова – уж в который раз! – пришлось ей рассказать о школе, о подругах, о директоре, и о том, как сажали сад, и о том, как ее принимали в пионеры, и о том, как ставили спектакль… И конечно, хоть чуть-чуть, да пришлось упомянуть и про товарища брата, про самого умного и самого доброго человека, про Кенскина Кандыкова.

– Э, что же мы! – спохватилась бабушка Тарынчак. – Все сидим да все говорим, а гостей не кормим!

– Бабушка, – сказала Чечек, принимаясь за сырчики, – директор хочет избы строить!

– Пускай строит, – ответила бабушка.

– И тебе избу построит.

– А построит – пускай сам живет. На что мне изба? Где родилась, там и помирать буду… Кушай, Чечек!.. Я в избе жить не буду…

Бабушка Тарынчак, прежде чем подать молоко, подошла к толстой жерди, около которой стояла маленькая засаленная берестяная куколка. Чечек сначала даже не разглядела ее.

– Ягочи-Хан, живущий на пятом небе, хранитель кута!.. – пробормотала бабушка и побрызгала на куколку молоком.

– Бабушка, а что такое «кут»? – спросила Чечек.

– Кут – семечко, Чечек. Семечко, из которого растет все: и травы, и цветы, и деревья, и человек…

– А где такое семечко есть?

– Ну, это я не знаю, Чечек. Ты побольше ешь да поменьше говори!

– Бабушка, а ты сегодня еще какую-нибудь сказку расскажешь?

– А разве это сказка? Ягочи-Хан – добрый бог. Не трогай его, он живет тихо. Живет и живет – ну что тебе?.. Вот и стадо идет, слышишь? Коровы мычат. Собаки лают…

Бабушка Тарынчак вышла из аила. Чечек наскоро съела кусок жесткого, пахнущего дымом сырчика и выскочила вслед за ней.

Солнце уже опустилось за горы. Широкие полосы угасающего света лежали в долине. К аилам подошли коровы, медленные, тяжелые. Никаких загонов не было. Коровы подходили, останавливались и флегматично ждали. Около аилов хлопотали хозяйки. Они усаживались доить коров, а маленькие желтые телята лезли сосать вымя.

Бабушка Тарынчак, не выпуская трубки из зубов, вынесла пойло в деревянной бадейке. Большая светлая корова, отяжелевшая от обильных кормов, подошла к бадейке, а за ней подошли еще две. Бабушка подоила одну корову, потом другую, потом третью.

И каждую не додаивала до конца, оставляя молоко телятам. А телята только и ждали, чтобы их подпустили к коровам пососать молока… Негромкий говор, негромкий смех слышался в стане. А кругом, на горах, лежала глубокая тишина…

Маленькая соседская девочка, черноглазая Чоо-Чой, увидела Чечек:

– Чечек приехала!

– Приехала! – весело сказала Чечек. – А где ваша Ардинэ, дома?

– Ардинэ далеко, на покосе. Там ночуют. А Нуклай и Колька Манеев вот тут, недалеко, сено сгребают. Вот они едут домой.

От тайги по долине к аилам шли рабочие с косами на плечах. Верхом на лошадях, впряженных в деревянные волокуши, подъезжали мальчишки. Один, совсем маленький, еле видный из-за лошадиной головы, помахивал кнутом и что-то пел.

– Это Чот, Тызыякова сын! – улыбнулась Чоо-Чой. – Вот лошадей любит – ни за что не стащишь с лошади!

Быстро темнело. Засветились ясные, тихие звезды и повисли над конусами гор. Маленькие ребятишки бегали по луговине, играли с маленькими белыми щенятами. Щенята догоняли их и хватали за пятки, и ребятишки громко смеялись.

– Пойдем и мы с ними побегаем! – сказала Чечек. – Какие щеночки хорошенькие!

Чечек бегала и играла с ребятишками, пока совсем не погасло небо. Тогда она вернулась в бабушкин аил. Коровы уже лежали около аила и дремотно жевали жвачку. А телята, все три привязанные к одному столбику, вбитому в землю, спали, прижавшись друг к другу.

Бабушка Тарынчак вышла, постояла около аила:

– Горы спят. Тайга спит. Люди тожу уснут скоро. Только звезды будут глядеть всю ночь ясными глазами.

– Бабушка, я давно у тебя не была, – сказала Чечек, когда они обе улеглись спать на козлиных шкурах. – Расскажи мне еще что-нибудь. Расскажи про злого Эрлика, про Сартак-Пая расскажи. И как ты молодая была… И как шаманы были… Про все расскажи!

Бабушка Тарынчак только того и ждала. Она многое могла рассказать, лишь бы кто-нибудь слушал. Старик ее, дед Торбогош, всегда в тайге с табунами, а бабушка Тарынчак досыта намолчалась в долгие одинокие ночи…

В аиле теплая, пропахшая дымом и крепкими ароматами трав тишина. Тишина и за черными покатыми стенами аила – во всем мире… Еще жарко тлеют и мерцают угли в очаге, и сонные оранжевые отсветы бродят по стропилам, освещают бабушкино коричневое лицо, и косы ее – черные с сединой, и блестящие белые раковины, вплетенные в эти косы для красоты.

Бабушка поднялась, чтобы зажечь трубку, да так и осталась сидеть у огня.

– Много сразу вопросов задала, – сказала она, – и про то, и про другое… Если про Сартак-Пая, старого богатыря, начать рассказывать… да про других богатырей начать рассказывать, то и ночи не хватит.

А потом подумала немножко и начала:

– Молодые теперь ничего не знают… Ходят по горам и не знают, что многие наши горы – это не горы. Это богатыри алтайские превратились в камень…

– Как это? – удивилась Чечек. – А нам в школе говорили…

– Ну, а раз говорили, тогда что же я расскажу? Ты уже все знаешь!

– Нет, нет, бабушка! – спохватилась Чечек. – Что в школе говорили – знаю, а что ты расскажешь – ничего не знаю! Расскажи, бабушка!

Бабушка Тарынчак помолчала немножко и начала снова:

– Давным-давно был на земле большой потоп, затопил все долины, все горы, всю землю. А после этого потопа земля потеряла свою твердость, мягкая стала и больше не могла держать богатырей на себе. И стали те богатыри горами – стоят на одном месте, землю не тревожат…

– Все наши горы, бабушка? – спросила Чечек с любопытством.

– Нет, не все, – ответила бабушка, – а вот есть горы: Казырган-гора есть, Казере-даг гора есть. Это два брата были, два богатыря – Казырган и Казере-даг. Поссорились эти братья и разошлись. Мать хотела их помирить, просила, уговаривала. Не захотели они помириться! Тогда мать рассердилась и закляла их тяжелым заклятьем. «Будьте же вы горами!» – сказала мать. Богатыри и превратились в горы. И сейчас стоят: Казырган на реке Абакане, а Казере-даг на реке Кемчине. Казырган-гора очень сердитая. Охотнику не надо ночевать на этой горе. Иногда Туу-Эззи Казырган выходит наверх и страшно хохочет ночью. Если человек услышит – скоро помрет…

Бабушка Тарынчак замолчала, попыхивая трубкой. Чечек было и страшно и хорошо.

– Бабушка, еще!.. – попросила она, поближе подвигаясь к огню.

– А еще есть гора Ак-Кая. И это не гора. Это кам[9] стоит. Жили два кама – Ак-Кая-старший и Ак-Кая-младший. Младшего позвали шаманить к больному. Он хорошо шаманил – облегчил болезнь. И за это подарили ему белый суконный халат. А старший Ак-Кая позавидовал. Сильный он был, раскаленное железо без молота ковал: одной рукой держит, а другой рукой кулаком бьет. Вот этот старший Ак-Кая позавидовал младшему и превратил его в гору. Так он и стоит теперь на реке Кондоме – Ак-Кая, Белый камень.

– Бабушка, а еще?..

– Да мало ли их! Вот на реке Мрасе скалы стоят. Все из песчаника да из гальки. Будто столбы стоят. А это не столбы, это тоже богатыри. Зовут эти скалы Улуг-Таг. Одна скала выше всех – Карол-Чук, Караульщик… Вот еще на реке Кыйныг-Зу стоит гора Кылан, а на другой стороне реки, на утесе, – семь гребней. Кылан была вдова, у нее было семь дочерей. Один богатырь посватался, хотел взять у нее одну дочку. А Кылан не отдала. Тогда богатырь всех дочерей забрал себе. Так они и стоят теперь на берегах Кыйныг-Зу и смотрят друг на друга через реку…

И еще о многих горах рассказывала бабушка: о Мус-Таге – Ледяной горе, о горе Абоган, о горе Бобырган… И после каждого рассказа поглядывала на Чечек – не спит ли? Но черные глаза Чечек блестели, как спелая черемуха, облитая дождем.

– Еще, еще, бабушка!

И еще одну историю поведала бабушка Тарынчак – о богатыре горы Катунь:

– …Где-то на берегу Кондомы стоит гора Катунь. Большая гора, а наверху у нее каменный утес. Здесь, под этой горой, родился один алтайский богатырь. Страшная сила была у этого богатыря. Еще мальчиком, как станет играть с ребятишками, за руку схватит – рука прочь, за голову схватит – голова прочь… Медведей руками разрывал! Отец, бывало, велит ему загнать корову, а он ее схватит в охапку и принесет домой. Дров нужно – вырвет огромную сосну с корнями и бежит, несет ее на плече. А было всего ему десять лет.

Сила его год от году возрастала. Но стали и родители и соседи замечать, что ума у него не хватает. А сила без ума – дело страшное. И задумали соседи и родители вместе с ними эту безумную силу порешить. Шесть недель на утесе Катуни калили они на костре большой камень. А потом отец сказал сыну: «Ну, милый сын, пойди встань на берегу реки и смотри на утес: мы оттуда будем гнать красного оленя, а ты его хватай и держи до моего прихода». И вот летит раскаленный камень с горы, а богатырь его хватает. Камень жжет его богатырское сердце, но он говорит: «Пусть всего меня ты изожжешь, а уж я тебя не выпущу, пока не придет батюшка!» И не выпустил. Но сжег свое сердце и умер… Спишь, Чечек?..

Но Чечек поднялась, встала на колени. В глазах ее забегали слезинки, и отблески огня раздробились в зрачках.

– Ой, бабушка, бабушка, – сказала она, – и неужели им было его не жалко?

– Может, и жалко было… – задумчиво ответила бабушка Тарынчак. – Да что же делать: боялись его! Может, потому теперь и воет гора Катунь… Молчит, молчит – да и завоет. А кто говорит, что это она воет перед дождем…

Бабушка Тарынчак докурила трубку, выбила золу и сказала:

– Хватит на сегодня, спать надо. Месяц од-дай[10] – большой месяц. Дни долгие, ночи короткие.

И правда: не успел костер погаснуть как следует, а уже сверху, в дымовое отверстие, засквозила неясная голубизна и птичий голос чирикнул что-то.

Чечек улеглась поудобнее, вытерла глаза и уснула.

На покосе

Утром Чечек разбудила маленькая веселая Чоо-Чой:

– Ты все спишь? На покос пойдем? Нуклай уже приехал завтракать – с зари косил! Наша Ардинэ пришла!

– Эртэ баскан кижи – эки казан ичер (ранняя птичка клюв прочищает – поздняя глаза продирает), – сказала бабушка Тарынчак.

Она возилась около очага, делала лепешки – сырчики – и клала их в дым, на железную решетку над очагом.

Чечек вскочила:

– Ардинэ пришла!.. Бабушка, где умыться?

– А что, каждый день умываться надо? – сказала бабушка Тарынчак. – Ведь вот вы с дедом какие! Только бы и плескались в воде! Много мыться будешь – счастье свое смоешь. Мы в старину, бывало, никогда не умывались, счастье берегли.

– Значит, ты, бабушка, очень счастливая была?

Бабушка Тарынчак вздохнула и не ответила.

– Нет, ты, бабушка, все-таки скажи: значит, ты очень счастливая была?

Но бабушка только отмахнулась от нее:

– Иди, иди! Вот Чоо-Чой тебе польет.

Вода из родника была чистая и холодная. Чечек умывалась, брызгалась, смеялась. Чоо-Чой плеснула Чечек последний раз в пригоршни, а остаток воды вылила ей на голову. Тогда Чечек мокрыми руками умыла Чоо-Чой. Чоо-Чой вырвалась, побежала. Чечек погналась за ней. Крики, смех поднялись на луговине.

– Подожди, подожди! – кричала Чечек. – Вот я сейчас вытрусь да поймаю тебя!..

– Вытрись сначала! – отвечала Чоо-Чой.

– И ты вытрись.

А пока бегали – обе высохли. От холодной воды, от свежего утра, от беготни и смеха Чечек жарко разрумянилась.

И бабушка Тарынчак сказала про себя, поглядывая на нее: «Цветок! Цветочек! Мы, бывало, в старину боялись умываться, боялись счастье смыть. А где оно было, счастье? Его не было…»

И может, вспомнилась в эту минуту бабушке Тарынчак ее молодость. Что такое была она? Разве человек? Как вышла замуж, как надела чегедек, так ни на один день и не сняла его… Работа, нужда, голод… Муж – у бая пастух, байские стада пас и всегда был в долгу у бая… А когда же было счастье?..

И снова повторила про себя: «Не было его… не было…»

После завтрака Чечек убежала с ребятишками на покос.

Много трав расцвело в июльских долинах. Распушила розовые шапочки душица. Пижма – полевая рябина – подставила солнцу свои желтые плоские цветы-пуговицы. Буковица высоко подняла четырехгранный шерстистый стебель с розовым колосом наверху. Неистовой синевой светились дельфиниумы. И чемерица, жесткая, неласковая трава, красовалась нынче белыми звездочками, собранными в густую кисть.

Щедрая роса лежала на травах по утрам. И тогда выходили в долину косилки, и травы ложились ровными рядами по отлогим склонам. Сначала свежие, зеленые, тяжелые, а потом светлеющие под жарким солнцем, они золотились, становились легкими и ломкими.

Такие вот золотисто-зеленые ряды увидела Чечек, когда прибежала в долину. Эти ряды поднимались высоко-высоко по склонам, они разлиновали все окрестные горы до самого подножия тайги, растущей на вершинах.

Все люди, жившие в стане, пришли на покос. Зашелестели под граблями длинные подсыхающие травы. Женщины и ребятишки уходили все выше и выше, разбивая скощенные ряды.

Старый рабочий Устин готовил место для стога – под крутым увалом, под густыми лиственницами.

Солнце пригревало. Июль вдруг взялся за силу и словно хотел наверстать упущенное: и землю прогреть, и хлеба подрастить, и сено высушить. Чечек давно уже сняла свою шапочку с малиновой кисточкой и повесила на мохнатую лапу лиственницы. Лоб и без шапки был мокрый, и гладкие волосы стали влажными на висках.

Ардинэ, старшая сестра Чоо-Чой, давняя подружка Чечек – они вместе учились в начальной школе, – шла рядом с ней. Они ворошили сено, а разговор у них не умолкал – столько надо было рассказать друг другу!

Ардинэ спрашивала про школу – про ту школу, что стоит на берегу Катуни:

– Чечек, а там все русские?

– Почему же все русские? Нет, не все. И русские и алтайцы!

– А может, они смеются над алтайцами, что мы плохо по-русски говорим?..

Чечек усмехнулась:

– Ой, что ты, Ардинэ! Никогда не смеются! Что, Кенскин будет смеяться надо мной?..

Голубоглазое спокойное и немножко суровое лицо старшего друга возникло перед ней и улыбнулось ей краешком рта… И Чечек словно услышала его голос: «Эх ты, бурундук!»

– И кто еще будет смеяться? Мая?.. Она хоть и белая, как кок-чечек,[11] да ведь алтайка тоже. Лида Королькова, подруга моя?.. Что ты! Даже Алешка Репейников, хоть и вредный, а разве будет смеяться? Что ты! Что ты, Ардинэ! Да ведь мы же пионеры – и мы и русские, – все пионеры! Что ты, Ардинэ, что ты!

– Тебе хорошо, – задумчиво сказала Ардинэ, – а у нас маленькие ребятишки дома… Мать мало трудодней заработает, если я уйду…

Чечек даже остановилась с граблями в руках:

– О Ардинэ! А детский сад на что? Что ты! Пускай мать сходит к директору. У нас же детский сад есть.

– Попрошу, – согласилась Ардинэ, – к нашей учительнице схожу. Ты помнишь нашу Аллу Всеволодовну?

– А как же! Алла Всеволодовна добрая.

– К ней схожу – пусть с моей матерью поговорит… А осенью я с тобой на Катунь поеду.

– Ай, было бы хорошо! – закричала Чечек. – Ай, весело было бы! Вместе стали бы яблони выращивать, прививать научились бы и в сортах разбираться… А сажать я уже умею – я уже сажала! Ой, как-то, как-то они там, мои милые яблоньки, мои дорогие, мои тоненькие?..

И Чечек вдруг всеми силами души захотелось очутиться на берегу Катуни, вбежать в школьный сад и посмотреть на свои яблоньки – целы ли? Не сломал ли кто? Не напала ли на них тля? И сколько на них новых листиков распустилось?..

– Их там берегут наши ребята, которые в том колхозе живут, – сказала она. – Они обязательно их берегут… – И, вспомнив «тот колхоз», добавила: – А знаешь, Ардинэ, там все в избах живут. Там все в деревянных избах живут: и русские и алтайцы. А наших аилов даже не строят совсем.

– У нас в бригаде тоже будут избы строить, – сказала Ардинэ, – лес возят… Баню уже построили. А что, Чечек, в избе хорошо жить?

– Никогда не буду в избе жить! – вдруг крикнула Чоо-Чой. – Там пол мыть надо!

– Э, поживешь немножко, так обратно в аил не пойдешь, – ответила Чечек. – И ты, ленивая Чоо-Чойка, березовая чашечка,[12] тоже вымоешь пол да скажешь: «Вот как в моем чистом доме хорошо!»

Вольные запахи шли по долинам – пахло сеном, пахло разогретой хвоей, и с соседнего поля вместе с гулом трактора доносился запах бензина и свежевспаханной земли.

Чечек слышала, как соседки спрашивали бабушку Тарынчак:

– Гостья у тебя? Внучка?

– Внучка, – отвечала бабушка, – бедовая внучка! В русской школе учится. Книги читает – какую хочешь русскую книгу прочтет!.. А песни какие знает, послушайте-ка! Да еще хочет по всему нашему Алтаю садовые яблони сажать.

– Какие садовые яблони?

– Не знаю… Говорит, большие яблоки на них растут.

– Ишь ты! Вот бедовая внучка!..

Тихие, знойные, медленные протекали часы. Говор постепенно примолк. Чечек уже набила мозоль на ладони, а смуглая Ардинэ то и дело останавливалась, сдвигала свою шапочку на макушку и вытирала лоб.

– Да сними, сними ты ее! – сказала Чечек. – Что ты, бабушка Тарынчак, что ли? Это она привыкла, а тебе зачем привыкать?..

Ардинэ сняла свою шапочку и тоже повесила на ветку.

Колька Манеев, который не боялся подставлять солнцу свою белую вихрастую голову, остановился передохнуть, поглядел вниз с верхнего уступа и увидел шапки.

– Эй, Чот, Чот, гляди, какие птицы на ветках сидят! Вот одна недалеко, а другая – внизу, с малиновым хвостом. А ну-ка, пойди поймай!

Но маленький Чот, собиравший в кустах ягоды, посмотрел на «птиц» и небрежно усмехнулся:

– Сам поймай. А я пойду лошадей ловить – надо волокушу тянуть… – И закричал куда-то в тайгу: – Эй, Василь! За лошадьми пора!..

Из лесу выбежал маленький, крепкий и загорелый, как кедровый орех, Василь.

– Эй! – отозвался он. – Иду!

И они оба, ловко соскочив с зеленого уступа горы, побежали вниз по долине.

– Куда вы? – закричала Чечек. – Вас лошади затопчут.

Мальчишки даже не оглянулись, а Ардинэ засмеялась:

– «Затопчут»! Да их все лошади знают! У нас ребятишки как сядут на лошадь, так будто прилипнут!

– У нас тоже, – согласилась Чечек, – все мальчишки… тоже как прилипнут!

– Да и я тоже – как прилипну! – крикнула Чоо-Чой.

– Чечек, а ты, может, разучилась?

– О! – ответила Чечек и слегка вспыхнула. – Я-то? Ну вот еще! Я же на конном заводе выросла. Э, что ты говоришь, Ардинэ?

– А помнишь, как падала?

– Конечно, падала… только не очень. Озорные кони бывают… Теперь-то уж меня никакой озорной конь не сбросит. Что ты! Вот еще! Да ведь я-то уж большая, а эти мальчишки… как горошинки!

Ардинэ засмеялась:

– А попробуй-ка их сбрось!

– У меня мозоль болит на ладони, – созналась Чечек, – водяная надулась.

– А у меня две надулись, – сказала Чоо-Чой.

– Не умеете грабли держать, – ответила им Ардинэ. – Ну ничего, потерпите. Немного осталось!

Чечек поглядела вперед: сено маленькими делянками лежало среди лиственниц, а дальше тесно стояли деревья, сомкнув хвойные кроны, и солнечные лучи, словно золотые стрелы, пронизывали то тут, то там зеленый таежный сумрак.

– Ну, вот и все! – с облегчением вздохнула смуглая Ардинэ.

– Как – все? – сказала Чечек. – А на той горе что?

– А на той горе ворошить не надо, там уже высохло!

– Ах, высохло? Ну ладно. А то можно было бы и поворошить, – сказала Чечек, – я и не устала. Ничуть!

Так сказала, а в душе была очень рада, что на той горе сено уже высохло. Она все-таки очень устала!

Женщины шли тихо вниз по склону. Красивая девушка Чейнеш запела протяжную песню про золотое озеро – Алтын-Коль.

А ребятишки побежали наперегонки. Колька Манеев и Чоо-Чой обогнали всех… А потом и Колька Манеев отстал, и красное платье Чоо-Чой уже далеко маячило в долине.

– Эх, искупаться бы! – сказала Чечек, откидывая на спину косы.

– А где, в ключе? Там и колен не замочишь.

– А побежим на озеро.

– На Аранур? – испугалась Ардинэ. – Что ты, Чечек, ты про это озеро и не говори никогда!

– Я знаю… – вдруг притихнув, сказала Чечек, – я слышала… – А через минутку улыбнулась: – А у нас около школы свой пруд есть. Чистая-чистая вода! Пруд был маленький, а ребята взяли да провели арык из Гремучего. Теперь туда день и ночь вода льется. И пять штук хариусов плавает – ребята пустили.

Ардинэ вздохнула:

– Счастливая ты, Чечек!.. – И, вглядевшись в ту сторону, где виднелись островерхие аилы, сказала: – А вот и наши выехали сено сгребать!..

Все ближе и ближе навстречу по дороге идут лошади, тащат деревянные волокуши – такими хорошо сгребать сено со склонов. И еще идут лошади, катятся конные грабли – новенькая голубая машина далеко видна, и приподнятые крутые зубья граблей горят на солнце.

– Бежим к ним, Ардинэ! – крикнула Чечек и, не дожидаясь ответа, побежала.

На первой паре коней с волокушей ехали Чот и Василь. Их головы еле виднелись над головами лошадей.

– Василь, Чот, – попросила Чечек, – дайте я поезжу! А? Эй!

Василь важно смотрел вперед и ничего не отвечал. А Чот ответил, тоже не глядя:

– Ага! Ты поездишь! А норму кто выполнит? Ты норму выполнишь?

И два всадника на толстых гнедых лошадях, не останавливаясь, проехали мимо, таща за собой тяжелую деревянную волокушу.

Чечек нахмурилась: вот ведь упрямые! Тоже работники, подумаешь – норму выполняют!

Но вот еще двое с волокушей. Чечек обратилась было к ним, но эти мальчишки гнали рысью и даже не слышали, что она говорила.

– Дураки! – крикнула им вслед Чечек, зная, что они все равно не услышат. – Подумаешь! А я вот возьму да на конные грабли сяду!

Но и на конные грабли не посадили Чечек. Молодой строгий бригадир Кузьма сдвинул черные брови и сказал:

– Это не игрушка – это машина. Мне в руки машину дали. Разве можно из машины игрушку делать?

Чечек, совсем огорченная, остановилась на дороге. Ардинэ догнала ее:

– Ну ладно, ладно, Чечек! Пойдем лучше искупаемся в ключе…

Неожиданно бригадир Кузьма остановил лошадей и крикнул:

– Девочки, там еще волокуша есть! Бегите запрягайте! Нуклей вам лошадей даст.

Чечек и Ардинэ бросились по дороге наперегонки с ветром. И немного времени прошло, а они уже сидели на лошадях и гнали на покос волокушу. Девочки пели, смеялись, стучали босыми пятками по гладким бокам лошадей. Ветер развевал их длинные черные косы. Э, эй! Хорошо мчаться по мягкой дороге, хорошо, когда у людей много работы, – значит, и добра у людей много и веселья много!

Чечек и Ардинэ остановили лошадей у кромки сухого сена, раскинутого по долине.

– Дед Устин! – закричала Ардинэ. – Откуда заволакивать?

Дед Устин, который помогал молодым рабочим закладывать стог, оперся на вилы и посмотрел на них, прикрыв от солнца глаза:

– Это кто такие? Еще помощники? – И обрадовался: – Ну-ну, давай, давай! Вон с того увала начинайте – и сюда!

Девочки повернули лошадей на округлый увал. Навстречу им шла волокуша Василя и Чота, полная пушистого сена. Чечек загляделась на них и забыла о своей лошади. Лошадь полезла куда-то в сторону, волокуша перекосилась…

– Гляди-ка! – сказал Чот, кивнув на девочек. – Во как едут!

Василь взглянул и насмешливо скривил свое круглое лицо. Чечек смутилась и тотчас выровняла свою лошадь.

Они въехали на увал, повернули лошадей и пустили вниз. Волокуши тащились сзади, сгребая сено. И когда спустились с увала, то сено уже поднималось выше деревянных стен волокуши.

– Правь к стогу, – сказала Ардинэ.

– Не развалим по дороге? – прошептала Чечек.

Но дружные лошади шаг в шаг шли по луговине и бережно тащили полную сена волокушу.

Чечек успокоилась: и что особенного – сгребать сено волокущей! Вот уж эти мальчишки! Воображают, будто трудное дело делают, а сами только и знают, что на лошадях сидят, только и смотрят, как бы с лошадей не свалиться. Подумаешь, труд! А Чечек что смотреть: она может заснуть на лошади и то не свалится!

Вот если бы на конных граблях проехать, вот на тех, которыми Кузьма управляет!.. Вон как плавно идет эта красивая новенькая голубая машина, вон как чисто и широко она загребает сено, как блестят ее крутые серебряные зубья!

И вдруг дрогнула волокуша, затормозила…

– Стой! – крикнула Ардинэ.

Чечек остановила лошадь, но было уже поздно: Чечек загляделась на конные грабли и не видела, как ее край волокуши наехал на большой щербатый камень. Волокуша приподнялась, соскочила с камня и прошла дальше, но большая куча пушистого сена осталась позади, на зеленой скошенной луговине.

– Хо! – сказала Ардинэ. – Куда глядишь?

Чечек растерялась:

– Как же теперь, Ардинэ?

Но Ардинэ уже соскочила с лошади:

– Давай скорей запихнем в волокушу… Скорее, пока ребята не видали!

Чечек тоже спрыгнула с лошади. Девочки хватали охапки сена и закидывали обратно в волокушу. Платья сразу прилипли к плечам от пота, волосы на лбу взмокли, сено забивалось за ворот. Но Ардинэ и Чечек бегом носились с охапками и только глядели по сторонам – не видит ли их кто? Не смеются ли над ними?

Ардинэ подобрала последнюю охапку:

– Все! Садись, Чечек.

Они обе снова влезли на лошадей и тронулись к стогу – ровно, медленно, осторожно. Чечек уже не оглядывалась по сторонам, только глядела лошади под ноги.

Мальчишки промчались навстречу с пустой волокушей – Чечек даже и тут не оглянулась. Но вот наконец и утес с шатром густых лиственниц, вот и стог, вот и старый Устин прищурившись глядит на них:

– Завози сюда! Давай, давай! Ближе, ближе!..

Ардинэ и Чечек подвели волокушу к самому стогу, остановились. Подбежали рабочие, приподняли волокушу. Девочки тронули лошадей – и пушистая, легкая золотисто-зеленая гора сена осталась возле стога.

– Гони, гони! – закричал дед Устин. – Живей, живей, живей! Пока солнце на небе.

Девочки засмеялись, хлестнули лошадей.

– Только не все камни сшибайте! – крикнул им вслед дед Устин.

Чечек и Ардинэ переглянулись: вот старый, увидел все-таки! И, хлестнув еще раз отгулявшихся за весну лошадей и хлопнув их голыми пятками по гладким бокам, снова помчались на увал. Вот и опять круглая вершина увала. И опять, медленно спускаясь, загребает волокуша шуршащее сено. И снова сено, как облако, колышется над стенками волокуши…

– Гляди, Чечек! – повторяет Ардинэ. – Гляди!

– Гляжу, гляжу, – отзывается Чечек, – не бойся!.. – и, не оглядываясь по сторонам, вытирает рукавом вспотевший лоб.

Июльское солнце щедро поливало зноем, золотое марево дрожало над землей. Сладкий, густой и душный запах сена неподвижно висел над долиной.

Ходили по склонам деревянные волокуши, ходили конные грабли. Все меньше и меньше становилось сена в долине, а стога вырастали один за другим около скалы, под навесом лиственниц…

Уже примолкли веселые разговоры и у лошадей потемнели от пота бока, а дед Устин, все такой же расторопный, такой же живой, без устали покрикивал:

– А ну давай, давай! Дружок, дружок, погоняй! Шевели вилами, шевели, шевели! Давай, давай, пока солнце на небе!..

Чечек и не заметила, как все сено перетаскали с увала. Василь и Чот захватили последний прогон, и круглая гора стала вдруг гладкая и зеленая, будто умытая.

– А теперь куда – на тот склон? – спросила Ардинэ.

– Тот склон ребята подбирают, – ответил дед Устин.

– А куда же – на равнину?

– А что на равнине делать?

Ардинэ и Чечек оглянулись на равнину – конные грабли заваливали последние валы.

– А куда ж тогда?

– Тогда домой, – сказал дед Устин. – Время не раннее, живот кушать просит.

Только сейчас заметила Чечек, что полдень давно прошел и жаркое золотое марево в долине погасло.

Какой-то верховой выехал из тайги. Лошадь шла крупной рысью. Старый, коричневый от загара человек подъехал к стогам. Черные усы свешивались у него по углам рта, и жиденькая бородка торчала клином.

– Эзен! – глухо сказал он.

И все разноголосо ответили:

– Эзен! Эзен!

Чечек живо обернулась: чей это такой знакомый голос?

– Дедушка Торбогош! – закричала она и замахала рукой. – Здравствуй, здравствуй, дедушка!

Строгое лицо старого смотрителя табунов Торбогоша сразу засияло и заулыбалось всеми морщинами.

– Эзен, внучка! Эзен!

Торбогош поговорил с дедом Устином, посмотрел стога, спросил, сколько скошено и сколько еще косить…

Вскоре погнали лошадей домой, в стан. Мальчишки скакали впереди, Чечек и Ардинэ – за ними. Только бригадир Кузьма остался далеко позади: он ехал шагом – боялся повредить свою новенькую голубую машину.

Старый смотритель Торбогош сначала держал коня рядом с конем деда Устина, а когда кончил разговор, пустил своего Серого. Серый поднял гривастую голову, раздул ноздри и, еле касаясь земли копытами, полетел вперед по мягкой луговой дороге. Мальчишки пытались его догнать, но мелькнул в засиневшей дали силуэт пригнувшегося к шее коня всадника в острой шапке и исчез за поворотом…

Дед Торбогош

Чечек вошла в аил усталая, разгоряченная. Бабушка Тарынчак понюхала воздух:

– Не то солнце принесла с собой, не то душистые травы!

– А дедушка где? – быстро спросила Чечек.

Бабушка Тарынчак, помешивая чегень в кожаном мешке, ворчливо ответила:

– Где?.. Везде! Только в аиле никогда нету! Пустил коня, а сам поскакал баню смотреть. Баню там какую-то строят, так ему все надо…

– Поскакал! – засмеялась Чечек. – Уж ты, бабушка, скажешь. Как будто он кабарга[13] какая-нибудь.

– Вот баню строят… Что вздумает народ! Уж теперь люди все время мыться хотят, даже зимой! И в колхозе баня, и в совхозе баня… А теперь уж и в бригаде надо баню строить! Что такое? Совсем народ беспокойный стал. А что – нельзя подождать, когда будет тепло, да помыться в ручье, если хочется?.. И старый Торбогош туда же скачет!

– Да ведь он же смотритель, бабушка! – со смехом возразила Чечек. – Что ты это! Он же должен знать, какую в смотрительстве баню строят! А как же?.. А вот как построят баню, да как натопят, да нагреют полный котел воды! Сколько хочешь лей воду, сколько хочешь мойся!.. А что, бабушка, не пойдешь?

Бабушка Тарынчак вдруг улыбнулась:

– Ну, если построят да воды нагреют, чего же я не пойду? Вот еще! Люди пойдут – и я пойду.

– Да еще как радоваться будешь! А сейчас все ворчишь.

– Да что ж ворчу? Я на деда ворчу. И все бегает и все скачет, а дома его нету и нету. Всю жизнь этого старика дома нету, и обо всем ему забота! Ну, зачем ему обо всем забота, а?

– А как же ему не забота? Вот так! Да ведь он же партийный, бабушка.

Дедушка Торбогош пришел, когда уже совсем стемнело. Бабушка Тарынчак сразу забыла свою воркотню, засуетилась около очага, раздула угли, поставила на огонь чугунок с чаем, подала толкан,[14] налила в чашечки молока, нарезала мяса… Дедушка уселся около огня, поджав ноги, закурил трубку. Он глядел сквозь дым на внучку свою Чечек, и суровое лицо его светлело и смягчалось.

– Ну-ка, внучка, расскажи, чему тебя в русской школе учат.

Чечек ответила не сразу. С чего начать?

– Очень много рассказывать надо, дедушка. Вот хочешь, я тебе стихи прочитаю?

Дедушка Торбогош кивнул черной бритой головой.

– Я тебе про пастуха прочитаю. Называется «Встреча».

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы.

Опираясь рукой на палку,

Зорко он осматривал дали.

…Пел пастух, что обильно лето,

Что колхозная жизнь счастлива

И что белыми островками

В поле ходят стада овечьи.

…Я спросил его, как здоровье,

– Хорошо. А твое, товарищ? —

А по бронзовому загару

Пробежала, как луч, улыбка.

А когда я спросил о прошлом,

У него задрожали губы:

– Для чего вспоминать печали,

Если радостны мы сегодня?

Бабушка Тарынчак так заслушалась, что не заметила, как у нее из чугуна убежал чай – бурый отвар побегов шиповника.

– Ай да Чечек! Ай да Чечек. В бабку пошла!..

Дедушка Торбогош слушал и кивал головой, а когда Чечек замолчала, сказал:

– А еще знаешь?

– Знаю, – ответила Чечек.

Она читала стихи и про Золотое озеро – Алтын-Коль, и про Катунь-реку, и про дорогой камень, который добывают в горах Алтая и везут в Москву на постройку больших дворцов…

– Я и русские знаю! – сказала Чечек, когда прочитала все, что знала по-алтайски.

Дед кивнул головой:

– Давай русские!

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том…

Дедушка Торбогош так же покачивал головой. А бабушка Тарынчак почти ничего не понимала, но она улыбалась: то, что читала Чечек, было как песня. А песню, иногда и не понимая, слушать радостно.

После ужина дедушка Торбогош вышел посидеть под звездами, и Чечек примостилась около него.

– Хорошие песни ты знаешь! – сказал дедушка. – А скажи-ка мне еще раз про пастуха.

Чечек снова начала читать:

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы…

И дедушка, шевеля губами, повторял за ней слова. А потом вздохнул и сказал:

– Хороший человек сложил эту песню!

– Это Кучияк сложил, – сказала Чечек.

Дедушка Торбогош взглянул на нее:

– Кучияк? Павел Кучияк – Ийт-Кулак – Собачье ухо?

– Почему Ийт-Кулак?

– А это его настоящее имя. Так звали раньше… Да, я слышал о нем. И отца знал. Шаман у него был отец. Плохой человек. Обманывал бедный народ, бубном гремел. Сколько одних лошадей погубил, самых лучших лошадей!..

Дедушка медленно, словно глядя в далекое прошлое, рассказывал Чечек о страшных и темных делах шаманов. Свадьбу справляют – шамана зовут. Заболел ли кто – шамана зовут. Умер ли кто, родился ли – опять шамана зовут… Идет шаман в аил и тащит за собой всяких богов и духов – добрых и злых. Тут и добрый Ульгень, и злой Эрлик, и небесные управители, и духи гор… И всем богам нужны жертвы: добрым – благодарственные, злым – умилостивительные. Народ алтайский тогда был темный и робкий, природа своими тайнами пугала его, и люди верили шаманьим сказкам. Лучшую лошадь в хозяйстве выбирал шаман для жертвы. И лошадь ту, привязав веревками за ноги, живую раздирали во все стороны и, привязав жердь на спину, ломали ей хребет…

– Ой, дедушка, как страшно! – прервала деда Чечек. – Неужели живую?

– Да, живую. А потом начинал этот шаман бить в бубен, петь, завывать и кружиться. И будто все время с богами говорит, а боги ему его же голосом отвечают: «Ао, кам, ао!..» Ну что ж? Так и больных лечили. Шаман пляшет, с богами перекликается, а болезнь человека сжигает. Умирает больной – шаман не виноват, значит, богам так нужно или жертва была плоха. Так люди и умирали без помощи. Многие умирали. Темное время было. Вспоминать трудно моему сердцу. Но зато, когда вспомнишь и сравнишь, – сразу жить радостнее. По-другому теперь живем. Светлый день наступил для алтайского народа!..

– Дедушка, а неужели Кучияк тоже с отцом шаманил?

– Э, нет! Кучияк отца своего не любил. Он ушел от него к деду своему, к Кучияку, и даже имя его взял. Там и жил. А деда его я, Чечек, хорошо знал. Это был большой человек, умный человек, сказитель. Таких сказителей, как был старый Кучияк, пожалуй, теперь и не найдешь на Алтае. Как возьмет свой топшур,[15] как начнет петь какое-нибудь сказание – одну ночь поет, другую ночь поет, третью ночь поет… Мог целую неделю петь – и все будет складно и все умно. А откуда знал? Что от старых людей слышал, а что сам придумывал. Вот у него и Павел научился. А потом и сам большим человеком стал. В русском университете учился. Его в партию приняли. А ну-ка, Чечек, скажи еще раз, как там пастух на горе стоит!

Но Чечек уже надоело читать про пастуха.

– Я тебе завтра прочитаю, ладно, деда?

– Э! Завтра! – повторил дедушка Торбогош. – Завтра мой Серый в тайгу бежать будет.

– Как? Опять в тайгу? – закричала Чечек. – Сразу!

– Надо. В шестой бригаде давно не был.

– Дедушка, – ласково сказала Чечек, отводя рукой его дымящуюся трубку и заглядывая ему в глаза, – возьми и меня в шестую бригаду. Дедушка, э! Я давно табунов не видела. Возьми, дедушка!

Дедушка Торбогош со скрытой усмешкой покосился на нее и сказал:

– Если сама проснешься, поедем. Будить не буду.

Чечек вскочила, захлопала в ладоши:

– Я проснусь, проснусь! Только ты скажи: а какую лошадь взять? Дай порезвее, дедушка, чтобы от твоего Серого не отставала!..

…Еще лежала на траве тяжелая роса, еще волоклись, цепляясь за хвою, туманы, а уж дед Торбогош и Чечек мчались на лошадях по таежной тропе. Прозрачное бледно-зеленое небо сияло над тайгой, и прекрасная, как во сне, белая мерцающая звезда низко висела над острыми конусами гор.

Чечек не погоняла своего рыжего Арслана: он сам бежал за конем деда Торбогоша. Острая лесная свежесть разогнала сон. От быстрой езды захватывало дух и во всем теле возникало горячее ощущение счастья.

Потом начались крутые подъемы по каменистым тропкам, еле заметным, заросшим пушистыми листьями камнеломки. Лошади пошли шагом. Они внимательно глядели под ноги и осторожно выбирали место, куда поставить копыта. Небо розовело, разгоралось. Белая звезда незаметно утонула в розовом океане утренней зари. В тайге начинали позванивать птичьи голоса. И когда всадники поднялись на перевал, навстречу им из-за горы взошло солнце.

Дед обернулся к Чечек:

– Не спишь? С лошади не падаешь?

– Что ты, дедушка? Вот еще!

За перевалом светлее стала тайга, и лошади по брюхо утонули в густой траве. Луговая герань заглядывала прямо в лицо Чечек своими любопытными голубыми цветами. Мощные дудники с корзинами белых соцветий, жесткие ветки отцветших кустов маральника, тонкие пестрые саранки, бархатные красные шапочки мытника – все смешалось и перепуталось в зеленом веселье кустов и трав.

Далеко вниз уходила широкая, раздольная долина. И там, внизу, где солнце уже расстелило по свежим склонам свое сияние, Чечек увидела пасущийся табун.

Серый поднял голову и заржал. Рыжий Арслан заржал тоже. Лошади из табуна сразу откликнулись им. Поджарая желтая собака со свирепым рычанием выскочила на тропу.

На увал поднялся пастух. Заслонившись рукой от солнца, он поглядел вверх, на тропу, и, сразу узнав старого смотрителя, снял овчинную шапку. Смотритель – большой человек в хозяйстве: в каждом смотрительстве – шесть бригад, а в каждой бригаде – человек по пятнадцать пастухов да голов по сто пятьдесят лошадей в каждом табуне. И всем этим смотритель ведает, и за все это смотритель отвечает.

– Эзен, Кине!

– Эзен! Эзен!

– Табыш-бар ба, Кине?

– Дюк,[16] Торбогош, никаких новостей нет. Все благополучно.

Пока дед Торбогош разговаривал с пастухом, Чечек подъехала поближе к табуну. Лошади – карие, рыжие, вороные, арабских, донских, кавказских и алтайских кровей – всем табуном медленно, шаг за шагом брели по долине. Длинные гривы падали им на глаза, солнечные блики скользили по их гладким бокам и спинам. Слышались крепкий хруст травы на зубах, мягкое фырканье. Изредка тоненькое ржание жеребенка поднималось над табуном, и невнятное эхо подхватывало этот крик и повторяло где-то в далеких распадках.

Пастух поймал ближайшую лошадь, вскочил на нее и помчался. Дед Торбогош поскакал за ним. Чечек тоже хлестнула своего Арслана. Арслан вздыбился – он терпеть не мог плетки – и, замотав головой, понесся, не разбирая дороги. Чечек покрепче уперлась ногами в стремена. Хорошую лошадь дал ей дед Торбогош – только на такой лошади и ездить человеку!

Около крутой, обрывистой скалы стоял небольшой аил. Перед аилом дымился костер. В тени густого, угрюмого кедра спали пастухи, которые пасли табуны ночью. Сразу две собаки выскочили откуда-то и подняли лай. Пастухи приподнялись, протирая глаза, и никак не могли понять, кто приехал.

– Сейчас бригадира позову, – сказал пастух Кине и, запрокинув голову, пронзительно закричал, словно затрубил в трубу: – Э-ге! Талай!.. Талай!..

Вскоре наверху, в чаще, послышался конский топот, и на луговину вылетел всадник на тонконогом вороном коне. Конь дико косил горячими глазами и слегка дрожал. Всадник соскочил с седла, ласково похлопал коня по лоснящейся шее – иди! – и, сняв шапку, поклонился смотрителю:

– Здравствуй, Торбогош! Давно не был… Слезай со своего Серого, тебе покушать надо!

Но дед Торбогош, не слезая с коня, обратился к Чечек:

– Ты как, внучка? Ступай отдохни.

Чечек взглянула на деда:

– А ты, дедушка?

– Я потом, – ответил дед, – сначала лошадей посмотрю.

Чечек очень проголодалась. Она бы сейчас что хочешь съела – и сырчик, и кусок хлеба, и кусок мяса, и, кажется, целый аркыт[17] чегеня выпила бы… Но она сдержанно поджала губы и сказала:

– И я потом.

Пастухи между тем окружили Чечек:

– Ай, балам![18] В тайгу приехала! Гляди – хорошо на лошади сидит!

– Может, тоже смотрителем будет!

– Лошадей любишь? Молодец! Любит лошадей!..

– Ай, балам! Слезай, покушай!..

Уставшие от своего долгого лесного одиночества, они все улыбались ей: такая радость – новый человек в тайге! Да еще ребенок, девочка. Почти у всех у них в стане или на фермах остались дети и внуки, о которых много думалось в одинокие глухие часы и потихоньку тосковало сердце…

Дедушка Торбогош обратился к Талаю:

– Сколько у тебя в табуне?

– Сто сорок семь маток, тридцать восемь жеребят.

– Верно?

– Да как же! Не первый день в бригаде.

– Прогони!

Бригадир Талай, быстро взглянув в неподвижное, суровое лицо смотрителя, чуть-чуть усмехнулся:

– Ну что ж, прогоним!

Он кивнул пастухам. Пастухи торопливо направились к своим лошадям, которые паслись около аила. А смотритель, бригадир и за ними Чечек спустились на широкую притоптанную луговину. Луговину пересекал забор из тонких жердей. Четкая синяя сквозная тень лежала от него на траве, а посреди забора отчетливо светились небольшие открытые ворота.

Ждали молча, неподвижно. Молчал старый Торбогош. Молчал скуластый бригадир Талай, прищурив свои блестящие, живые глаза. Молчала и Чечек. Солнце пригревало ей спину, размаривало, навевало дрему. Долго ли придется ждать? А вдруг долго? Тогда Чечек просто уснет да и свалится с седла всем на потеху.

Но вот послышался вдали неясный топот множества копыт, лай собак, посвисты пастухов…

Чечек встрепенулась, подняла отяжелевшие ресницы, подбодрилась. Рыжий Арслан вздернул голову и переступил с ноги на ногу.

– Гонят!..

Табун шел из тайги и по светлому склону спускался на луговину. Лошади легко бежали, перегоняя друг друга, слегка толкаясь. Матки ржали, подзывая жеребят; жеребята прижимались к маткам, мешая им бежать, и пугливо косились по сторонам.

Старый Торбогош поправился в седле, вынул изо рта потухшую трубку и засунул ее в сапог. Талай приподнялся на стременах, махнул пастухам рукой:

– Прогоняй!

Пастухи подогнали табун к самому забору. Лошади столпились, закружились на месте, как кружится внезапно запруженная вода; и как вода, нашедшая щель в плотине, просачивается в нее узкой струйкой, так и лошади, заметив открытые ворота, одна за другой сначала проскакивали в них, а потом, подгоняемые сзади, пошли чередой.

Чечек взглянула на деда: он стоял на стременах, устремив зоркие глаза в ворота, и шевелил губами. «Считает! – догадалась Чечек и тихонько улыбнулась. – Вот ведь какой! Что говорят – не слушает, все надо самому проверить».

Табун по одну сторону забора становился все меньше, а по другую сторону – все больше. Вот наконец прошла последняя матка, и жеребенок, боясь отстать, протиснулся вместе с нею. Дед Торбогош, сдвинув брови, обернулся к бригадиру:

– Тридцать восемь жеребят. Сто сорок пять маток. А где еще две?

Талай немножко смутился:

– Да вот… одна на отделение пошла, за хлебом. На другой конюх уехал. А так все целы, Торбогош!

– А почему не докладываешь, как надо? Так должен и доложить: сто сорок пять маток, тридцать восемь жеребят, две матки заняты в хозяйстве. Когда я тебя научу? А если бы директор вдруг наехал, так я бы перед ним дураком оказался! Сколько говорю: точность нужна, точность! Смотри, Талай, последний раз тебе это спускаю!

Всю обратную дорогу к аилу Талай молчал и только слегка пожимал плечами. Дед Торбогош молчал тоже. И только около аила, сойдя наконец с коня, сказал:

– Вот я тут газеты привез… – Он вынул из кожаной сумки пачку аккуратно сложенных свежих газет. – Вот газеты, Талай. Тут о Североатлантическом договоре есть. Опять Америка с Англией сговариваются, как бы весь мир захватить. Вот нет им покоя, а? Ну так вот, Талай: пусть Кыдраш прочтет все это хорошенько и пастухам доклад сделает – вообще о международном положении и об этом договоре… Ну и обо всем, конечно, что в стране делается, какие стройки идут. А вот тут и наша есть, Горно-Алтайская, пускай вслух прочтет.

– А сумеет ли?

– Ничего, сумеет. Он же комсомолец, в партию заявление подавать собирается. Что не сумеет – ты поправь. Молодых учить надо… А теперь говори: какие тут у вас дела в бригаде? Чего не хватает? Что прислать нужно? Больных нет ли?..

Ночные пастухи тоже вернулись к аилу. И вскоре все сидели у костра, около дымящегося котла с жидкой кашей из ячменя, сваренной на кобыльем молоке.

– Эх, что это за еда! – сказал Талай. – Кабы мы знали, что гости будут… Нуклай, – обратился он к старому пастуху, – ты бы взял ружье да сходил за козлом нам на ужин!

– Можно сходить, – отозвался Нуклай.

Чечек досыта наелась каши, досыта напилась кислого молока и почувствовала, что глаза у нее закрываются.

– Ложись поспи, – сказал дед Торбогош.

Талай вынес из аила белую кошму и расстелил в тени под кедром:

– Ложись, Чечек.

Засыпая, Чечек смутно слышала негромкие разговоры у костра:

– Спичек побольше пришли, Торбогош. Мыла не забудь – молодые много мыться стали. Только давай и давай мыла! Чаю хорошо бы. От чая сердце у людей веселеет…

А потом вдруг запела птица какая-то в кедровых ветках.

«Это клест…» – подумала Чечек. И тут же сама стала красноперым клестом, засмеялась и вспорхнула вверх, к небу, к розовому облачку, повисшему над горами.

– Ишь смеется во сне! – сказал бригадир Талай. – Видно, хороший сон снится!

А дед Торбогош, с улыбкой в глазах, кивнул головой:

– Теперь детям и сны хорошие, и жизнь хорошая… А мы-то разве так росли!

Вечером у костра был пир: жарили дикого козла, которого убил старый охотник Нуклай. Хорошо поужинали и развеселились.

– А вот давайте послушаем, как внучка стихи читает, – сказал подобревший дед Торбогош. – Прочти-ка, внучка, про пастуха, который на горе стоял!

– Вот ты, дедушка, опять про пастуха! – сказала Чечек.

Но пастухи стали просить:

– Прочти, Чечек, прочти, пожалуйста!

Чечек встала перед костром так, чтобы ее всем было видно, и начала:

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы…

Последние слова стихотворения Чечек выкрикнула звонко и отчетливо, каждое слово прозвенело серебром в тишине тайги:

…Снова песня плыла в долине,

Песне вторили лес и горы.

Шел колхозный пастух по травам,

Словно к новым вершинам счастья!

– Ой, якши, балам! Ай, хорошо! Ай, хорошо!.. – зашелестело вокруг костра.

Улыбающиеся загорелые лица – и молодые и старые – добрыми глазами глядели на Чечек.

– Кто же тебя так научил, дочка? – спросил охотник Нуклай.

– В школе научили, – сказала Чечек. – Я теперь в русской школе учусь. В шестой класс перешла. Меня в пионеры приняли – вот красный галстук ношу!

– О, большим человеком будешь! Учись, дочка!

– А может, еще что знаешь? Расскажи нам!

– Не ленись, Чечек! – сказал дед Торбогош. – Повесели людей: у них гости редко бывают.

Чечек прочитала еще несколько стихотворений по-алтайски, прочитала «У лукоморья…», спела своим тоненьким голоском пионерскую песню, которую они разучивали в школе, рассказала про чудесное дерево – яблоню, – которое цветет розовыми цветами и на котором вырастают сладкие яблоки, и про школьный сад рассказала. Хотела уже и про «самого умного, самого доброго человека» рассказать, но… голубые глаза искоса взглянули на нее, насмешливый голос произнес: «Эх ты, бурундук!» – и Чечек смутилась… и умолкла.

– Ну, а еще, Чечек! – попросил кто-то.

– Нет, – сказала Чечек.

И, усевшись рядом с дедушкой, прижалась к его плечу. Вот если бы Кенскин был сейчас здесь! Как уже давно она его не видела! И как давно Маю не видела, и Эркелей, и Лиду…

Синяя ночь сгущалась вокруг костра. Все пропадало в этой синеве – горы, деревья. Но еще отчетливее видны были лица людей, озаренные жарким, оранжевым пламенем костра, – коричневые, обветренные скуластые лица с набухшими веками и с узкими глазами, задумчиво глядевшими в огонь…

Шаман

На другой день, когда спала полуденная жара, дед Торбогош и Чечек подъезжали к стану своей бригады. Вдруг дед Торбогош придержал лошадь, прислушался.

– Ты что, дедушка? – улыбнулась Чечек. – Это трактор гудит, вон он идет по долине! А ты думал – это самолет?

Но дед Торбогош сделал ей знак замолчать. Лицо его вдруг потемнело. Чечек встревожилась и тоже стала слушать. И она услышала: вдалеке, там, где в солнечном мареве виднеются острые конусы аилов, глухо и раскатисто гудит большой бубен.

– Что это, дедушка, а? – спросила Чечек и, взглянув на его лицо, испугалась. – Дедушка, да что такое там?

– Что? – криво улыбнулся дед Торбогош. – Да вот что: шаманит кто-то!

Чечек сказала недоверчиво:

– Шаманит? Что ты, дедушка! А кто у нас будет шаманить?

– А все-таки шаманит, – угрюмо повторил дед Торбогош.

И вдруг, огрев своего Серого камчой, он сорвался и полетел к аилам. Дед Торбогош – партийный человек, разве он может допустить, чтобы к нему в бригаду ходили шаманы!..

Чечек едва поспевала за ним. Недалеко от аилов дед нагнал молодую Чейнеш, которая тоже спешила в стан. Дед Торбогош осадил коня.

– Что там такое? – грозно крикнул он. – Откуда взялось?

Чечек не слышала, что ответила Чейнеш, – Чечек проскакала мимо. У крайнего аила она соскочила с лошади и побежала туда, где глухо и яростно хохотал шаманский бубен.

И остановилась, не веря себе, не веря своим глазам: посреди стана, на широкой зеленой луговине, и в самом деле плясал шаман. Он плясал вокруг горящего костра, а кругом тесно стоял народ и безмолвно смотрел на его пляску. Шаман был страшен. Он бешено кружился у костра, что-то пел и выкрикивал хриплым, отрывистым голосом и косматой колотушкой с бряцающими железками бил в огромный бубен – в толстую, туго натянутую кожу. Косматые овчины разлетались на нем, словно вихрь, крутились и звенели вокруг него длинные ситцевые жгуты с бубенчиками на концах, на голове кивали и раскачивались белые перья орлана.

Чечек с испугом глядела то на шамана, то на людей, окружавших его. Почему сюда пришел шаман? Зачем он здесь пляшет? Почему люди не гонят его прочь, а смотрят спокойно и даже еще улыбаются?.. Старые женщины собрались здесь, девушки, ребятишки… И рабочие, видно, прибежали с покоса: вон около тайги стоят конные грабли и незавершенный стог. А вон и сам бригадир Иван Тызыяков стоит смотрит и тоже улыбается! А вон и бабушка Тарынчак стоит!.. Сколько страшных историй рассказывала она про этих шаманов: как они обманывали людей, как они раздирали лошадей на части – приносили жертвы богам… А боги-то и не могли никому сделать ни добра, ни зла! Пустые деревяшки были те боги!.. А теперь вот пришел этот шаман, и они опять его слушают! И она, Чечек, пионерка, будет тоже его слушать?..

Чечек ворвалась в круг и пронзительно закричала:

– Эй, ты зачем сюда пришел, страшный? Уходи отсюда! Опять явился! Вот еще!.. Дедушка Торбогош, иди скорее, давай гони его отсюда!.. Что же ты стоишь и ничего не говоришь, дедушка?!

Дружный смех покатился по толпе. Шаман весело подмигнул Чечек и запел еще громче. А какой-то незнакомый русский человек крикнул:

– Девочка, отойди, не мешай съемке!..

Чечек, слегка растерявшись, оглянулась по сторонам и, покраснев, как горный пион, со смущенной улыбкой попятилась из круга. Она только сейчас увидела тех самых людей, которые приезжали в поселок на легковой машине. Один из них – худощавый, с косматыми бровями – вертел ручку какого-то аппарата.

«А, так это кино снимают! – догадалась Чечек. – А только… почему шаман им пляшет?..»

Она пробралась к своей бабушке. Бабушка Тарынчак с улыбкой прижала к себе Чечек.

– Эзен, эзен, внучка! – сказала она. – Вот как ты на этого шамана накричала! Так и надо – гони его!

У бабушки Тарынчак смех такой добрый, что и Чечек засмеялась:

– Не смейся, не смейся, бабушка! Я на этих шаманов все равно глядеть не хочу, а их еще в кино снимают!..

Съемка кончилась. Худощавый человек закрыл свой аппарат. А шаман вдруг снял с себя косматую шубу, бубенчики, сдернул с головы черные космы с перьями и стал молодым алтайцем с гладкими блестящими волосами. Он, улыбаясь, вытер платком, вспотевшее лицо и сказал, весело поглядев на людей:

– Ну как, неплохо шаманил?

– Бабушка, это кто такой? – живо спросила Чечек.

А бабушка и сама глядела на него с недоумением: кто это такой?

– Это артист из Горно-Алтайского театра, – шепнула им молодая румяная Катерина, дочка бригадира. – Сюда снимать приехали.

– А почему сюда?

– Им надо старый Алтай в кино показать. А здесь как раз похоже – кругом аилы стоят.

Когда шаман превратился в обыкновенного городского человека, ребятишки, еще немножко посмотрев на него, побежали разглядывать маленькую черную машину с серебряным радиатором. Чечек тоже подошла к машине, потрогала тоненькие трубочки радиатора, погладила рукой ее блестящее крыло. Вот бы на такой прокатиться!

– Чечек, – крикнула маленькая босоногая Чоо-Чой, – гляди, русский к вашей бабушке пошел!

Чечек бросилась к бабушкиному аилу. Бригадир Тызыяков и худощавый русский человек стояли в аиле, и бабушка Тарынчак была тут же.

– Накорми гостя, Тарынчак, – сказал бригадир, – и пусть он у тебя ночует.

Бабушка Тарынчак весело закивала головой:

– Хорошо, хорошо! Чегень есть, сырчики есть… Накормлю, накормлю гостя!

– А я тебе сейчас еще кусок баранины пришлю – накорми получше!

– Ладно, ладно. Накормлю, накормлю!

Бригадир ушел. Русский стоял и оглядывался по сторонам. Он ничего не понимал по-алтайски и никогда не был в алтайском аиле. Чечек подметила, с каким удивлением разглядывал он черные от многолетней сажи стены аила из коры и жердей, шкуру дикого козла, лежащую на земляном полу около огня, высокую кадушку, в которой бабушка квасит чегень. Понемногу лицо его хмурилось, косматые брови все больше сдвигались.

– Как может человек жить здесь? – сказал он сам себе.

– Кто привыкнет, тот может, – сказала Чечек.

– Ты по-русски говоришь? – обрадовался гость. – Вот как чудесно! А я думаю: как же нам с бабушкой объясняться? Она по-русски не понимает, а я ни одного алтайского слова не знаю.

Чечек засмеялась:

– А что ж такого? Я в русской школе учусь.

И пока бабушка хлопотала, собирая ужин, Чечек познакомилась и подружилась с гостем. Приезжий сказал, что он кинооператор, что зовут его Андрей Никитич и что приехал он издалека – из самой Москвы. Чечек, услышав слово «Москва», так вся и загорелась. А какая она, Москва? А какие там дома? А какие улицы? А какой Кремль? А правда, что над Кремлем всегда красные звезды горят?

Андрей Никитич охотно отвечал Чечек, рассказывал о больших домах и широких улицах, о богатых магазинах, о красивых театрах, о ярких фонарях, которые горят всю ночь, о трамваях и троллейбусах, которые движутся электричеством, о прекрасных Дворцах пионеров, где устраиваются для детей вечера, спектакли, лекции, где дети работают в разных кружках – делают модели, вышивают, учатся музыке…

А бабушка Тарынчак тем временем выкладывала на кошму свои запасы. Достала с решетки над очагом свежий кусок сырчика, зачерпнула в кадке чегеня, разрезала кусок баранины, который принесла ей румяная Катерина, наложила в миску толкана. С полочки, привешенной к наклонным жердям, сняла кусок черствого хлеба и тоже подала. Дают бабушке Тарынчак хлеба, а она его и не ест почти. А зачем хлеб? Толкан есть, сырчик есть, чегень есть, молоко есть…

Андрей Никитич поел баранины, выпил кружку кислого чегеня.

– Спасибо, бабушка, – сказал он, – больше не могу.

Но Чечек живо вмешалась:

– Как же так, Андрей Никитич? А сырчик не кушали! И толкан не кушали! У нас так нельзя – бабушка обидеться может!.. – И добавила по-алтайски: – Бабушка, гость не кушает, ты его плохо угощаешь.

Бабушка Тарынчак всполошилась.

– Кушайте, пожалуйста, кушайте! – заговорила она по-алтайски, улыбаясь и кивая головой.

Бабушка крепко держалась древнего алтайского обычая – накормить гостя досыта, подать гостю все, что он захочет, и крепко обижалась, если гость отказывался от ее угощения.

Андрей Никитич съел еще кусок мяса, потом съел кусок сырчика – жесткой творожной лепешки, высушенной над огнем очага. Сырчик он еле проглотил и запил кислым чегенем.

– Спасибо, бабушка, спасибо! – сказал он, кланяясь. – Я больше не хочу.

Бабушка Тарынчак обернулась к Чечек:

– Что он говорит?

У Чечек лукаво блеснули глаза.

– Он говорит: дай еще чего-нибудь!

Бабушка засуетилась. Вот еще есть вяленое мясо…

Андрей Никитич, увидев новый кусок мяса, замахал руками:

– Да я сыт, спасибо!

Но Чечек, пряча улыбку, покачала головой:

– Нельзя, нельзя! Хоть кусочек скушайте, а то бабушка обидится!

Андрей Никитич отведал вяленого мяса, а бабушка все кивала головой и просила еще покушать.

– Чечек! – взмолился Андрей Никитич. – Ну ты скажи бабушке, объясни ей, что я сыт. Понимаешь? Сыт!

– Да она мне не верит, – ответила Чечек.

– Ну, тогда я сам скажу. Как по-алтайски сказать: «Спасибо, я сыт?»

– Это по-алтайски надо так сказать: «Тойбодым!»[19]

– Тойбодым, бабушка, тойбодым! – обратился Андрей Никитич к бабушке Тарынчак.

Та слегка растерянно посмотрела на гостя, а Чечек, задыхаясь от смеха, отскочила в темный угол, к кадушке с чегенем.

– Ну что ж ты, бабушка! – сказала она. – Дай гостю еще чего-нибудь. У тебя в кошелке яйца есть, а ты и забыла.

– А сейчас, сейчас! – обрадовалась бабушка.

И, живо достав кошелку с яйцами, принялась жарить яичницу. Андрей Никитич вскочил:

– Да что же это такое? Да я тойбодым, тойбодым! Ну что мне с нею делать?!

Чечек не выдержала и, взорвавшись смехом, повалилась на разостланную шкуру козла. Бабушка Тарынчак, подозревая какую-то шалость, смотрела на нее. А Андрей Никитич догадался:

– Ты что это придумала, а? Ты, видно, меня не тем словам научила? Ах, разбойница, ну погоди ты у меня! Приедешь в Москву – я тебе припомню, я тебя еще не так накормлю!..

А бабушка уже подавала яичницу, принимаясь снова угощать гостя.

– Да он сыт, бабушка, сыт! – смеясь, объяснила Чечек. – Уж он давно сыт – это я нарочно такие слова ему сказала. Оставь его, бабушка, дай ему отдохнуть!

Бабушка Тарынчак погрозила Чечек желтым от табака пальцем, на котором слабо блеснуло кольцо из красной меди:

– Без озорства у тебя никогда не обходится! – и, постелив гостю постель, села к огню и закурила свою большую черную трубку.

– Нет, вы мне все-таки скажите, – попросил Андрей Никитич, – как же вы живете в таком шалаше зимой?

– Так, – ответила Чечек. – Весь день костер горит. И всю ночь.

– Да ведь ночью все уснут, а костер погаснет.

– Конечно, погаснет.

– Ну и как же? Мороз ведь!

– Я не знаю как, – сказала Чечек, – вон бабушка знает… Бабушка, расскажи, как зимой живут в аиле. Замерзают, наверно?

– Все бывает, – ответила бабушка. – Ну, да старым ничего. А вот маленьким плохо было. Маленьким плохо.

Бабушке Тарынчак вдруг вспомнилось ее детство, далекое-далекое, будто приснившееся во сне.

– Мороз… Мороз… Мать вечером принесет большую охапку топлива, чтобы на всю ночь хватило. Сварит мясо, поужинаем. И тут самый трудный час наступает. Самых маленьких мать укладывает спать возле огня, а я побольше – мне около огня негде. Моя постель подальше от огня, в ямке, выкопанной в земляном полу. Мать берет меня на руки и тащит, а я бы от огня ни за какую сладость не отошла! Уложит меня в эту ямку, укроет овчиной. Теплая овчина, а от земли со всех сторон мороз лезет. Согнешься и дрожишь. Зубы стучат, стучат… Долго не спишь, долго. Лежишь, слушаешь. А за стеной коровы ходят, снег под копытами скрипит… Понемножку обогреешь свою ямку, уснешь… А ночью огонь погаснет. Дети заплачут от холода. И я заплачу. Мать встанет и опять запалит костер. Так опять согреемся… А утром на овчине целый комок инея. Дышишь во сне, а на овчине иней нарастает… Выскочишь из-под овчины да опять к огню… Плохо детям в аилах жить! Плохо!

– И взрослым не лучше, – вздохнул Андрей Никитич, когда Чечек перевела ему бабушкины слова. – Нет, не лучше. Пора людям эти аилы бросать. Пора!

– Да уж теперь народ бросает, – сказала бабушка. – Летом еще живут, а зимой нет. Зимой в избу уходят.

…Утром, после того как приезжие позавтракали и попрощались со всеми, кто жил в бригаде, Андрей Никитич сказал:

– А что, это озеро Аранур, о котором мне в Горно-Алтайске рассказывали, далеко отсюда?

– Где-то здесь, – ответил молодой алтаец-актер, – но где именно – не знаю.

Третий человек – тоже москвич, седой и голубоглазый, которого все называли режиссером, – спросил:

– И что за Аранур?

– Да озеро такое. Про это озеро всякие чудеса рассказывают.

Бригадир Иван Тызыяков, провожавший их, сказал:

– Это совсем недалеко. Километров восемь – вот и будет озеро Аранур. Только близко к нему не подъедете, согра кругом…

– Согра? – удивился Андрей Никитич. – А это что такое – согра?

– Болото, кочки, осока, – объяснил актер.

А седой режиссер сказал:

– Ничего, что согра. Поедем. Хоть издали посмотрим на этот Аранур. Может, годится.

Бригадир стал объяснять, как проехать к озеру. Но Андрей Никитич, который сам сел за руль, сказал:

– Вот мы возьмем с собой ребятишек – они и покажут дорогу… Чечек, ты дорогу знаешь?

– Знаю! – крикнула Чечек и живо забралась в машину.

– А я тоже знаю! – закричала маленькая Чоо-Чой и тоже влезла в машину.

А вслед за ней забрался черноглазый Нуклай, а за Нуклаем – Колька Манеев. А за Колькой полезло было еще пять человек: они все знали дорогу! Но Андрей Никитич сказал:

– Хватит! А то машина всех не повезет, – и захлопнул черную дверцу.

Машина полетела легко, как ласточка. Мягкое сиденье оберегало от толчков. Чечек казалось, что так мчаться она могла бы и день, и ночь, и еще день, и еще ночь… Но ребята, которые ревниво следили за правильной дорогой, закричали в один голос:

– Дядя, поворачивай, поворачивай! Тут потише: кочки… А тут ровно – давай!..

– А вон озеро!

– Останавливай, дядя! Болото!

Машина остановилась. У подножия зеленой горы лежало тихое, неподвижное озеро, синее, как синее небо, задумчиво сиявшее над ним. Ни одна птица не оживляла его, ни одно деревце не шумело над его гладкой, тяжелой водой.

– Это возьмем… – сказал седой режиссер. – Андрей Никитич, ну что скажешь? Разве не красота?

– Это красота… – задумчиво согласился Андрей Никитич. – Но что делать мне с моим сердцем? Грустно мне от этой красоты. Дико здесь, пустынно. И вся природа словно боится обрадоваться, ну вот так, как она радуется в Уссурийской тайге, – роскошно, глубоко, щедро! А тут она всегда словно в раздумье. Словно не верит в счастье, словно вспоминает о чем-то… Улыбнется солнечным лучом и тут же готова закрыться дымкой дождя или тумана, замкнутая, неласковая.

– В этом ты, пожалуй, прав, – согласился седой режиссер, – природа здесь суровая. Но ты попробуй посмотреть с другой стороны на эти безмолвные леса и долины. Ты вспомни, что в этой тайге полно жизни, что тут бродят медведи, лисы, дикие козлы, благородные маралы… что в этих долинах пасутся бесчисленные колхозные стада – тысячи овец, тысячи лошадей, тысячи голов рогатого скота… что всюду, где есть реки, уже шумят гидростанции… что молотилки на токах уже молотят электричеством, что электрические лампочки засветились в горах. И всюду в долинах на черной земле растут хлеба… и что алтайцы, извечные кочевники, нынче пашут колхозные поля, и не той рогулькой, которую мы видели в музее, но плугами и тракторами… Да что говорить – сады разводят! Это здесь-то, где сроду яблони не видели!

– Мы тоже около школы сад посадили, – ввернула словечко Чечек.

– А, видишь? Вот посмотри на эту Чечек. Она уже в аиле жить не будет. Она учиться пойдет, будет одной из тех, которые пробуждают природу всюду, где бы они ни были! Такие и дороги прокладывают, и электростанции строят, и сады сажают! Вот с этой стороны посмотри на Горный Алтай – может, ты и почувствуешь, что не так уж тут дико и пустынно!.. – И добавил, подавая Андрею Никитичу аппарат: – Давай крути! Запечатлевай эти тихие горы и безмолвие. Скоро настанет время, когда ты этого безмолвия даже и в алтайских долинах не найдешь!

Когда засняли все, что хотелось седому режиссеру, то взобрались на гору и оттуда глядели на озеро.

– Так расскажите же, что за чудеса такие знаете вы про это озеро? – спросил режиссер. – Ну, кто знает, ребята?

– Я знаю про озеро! – крикнул черноглазый Нуклай и поднял руку, как в школе.

– А я тоже знаю, – сказала Чечек, – мне бабушка рассказывала.

– Тебе бабушка рассказывала, а я сам видел, – сказал Колька Манеев.

Только маленькая Чоо-Чой молчала. Она тоже знала и видела, но плохо говорила по-русски, потому и не хотела рассказывать.

– Ну, рассказывайте все по очереди, – сказал Андрей Никитич.

А седой режиссер вынул записную книжечку и карандаш. И вот что он записал в своей книжечке.

…Жил здесь когда-то молодой богатырь. Один раз проезжал этот богатырь мимо озера Аранур, захотел напоить коня и влетел на коне прямо в озеро. Влетел, а обратно не выплыл – вода утащила, сразу на дно пошел. Только крикнуть успел. А потом выплыл, но не здесь, а в Телецком озере. А Телецкое озеро очень далеко отсюда…

Озеро Аранур всегда тихое. А однажды вдруг заволновалось. И пастухи увидели, что ворочается в озере рыба не рыба, кит не кит. Ну, что-то огромное! Побежали на коннозавод, рассказали директору. Собрался народ. И все видели: ворочается какая-то зверюга в озере, едва помещается. Захотели поймать. Вбили на берегу два столба. На крепкую рукоятку насадили железную «кошку», а на «кошку» – мясо. Привязали «кошку» тросами к столбам и пустили в воду. Стали ждать. Час ждут, два… пять часов ждут. Ничего. Все тихо. Директор ушел – к нему кто-то из треста приехал. И народ к ночи по домам разошелся. А утром пришли – что такое? Один столб покривился, другой столб вырван, трос оборван… А «кошка» с куском мяса пропала, пропала в неизвестной глубине. И снова стало тихо на озере Аранур. Откуда появилась огромная рыба? Куда ушла?..

И стали люди думать, что у этого озера дна нет. Может, оно под землей соединяется с Телецким озером? А может, и с океаном?.. Были на Арануре и исследователи-геологи. Они решили измерить глубину озера. Спустили лот на тысячу восемьсот метров, но дна так и не достали – лота не хватило.

И еще: есть недалеко от этого озера четыре речки, у которых нет устья. Текут, текут, а потом вдруг исчезают, уходят под землю. И люди думают, что здесь есть подземная пещера.

И еще удивительное явление видели на озере Аранур. Зимой, в сильный мороз, озеро замерзает на целый метр. И вдруг, среди зимы, неизвестно почему озеро взрывается со страшной пальбой, и лед взлетает вверх со столбом воды. А потом лед падает обратно, озеро снова замерзает. И опять все тихо.

Люди не любят это озеро, в нем никто не купается. И рыбу не ловят. И ни одна водяная птица не садится на это озеро…

– А наш учитель купался, его не стащило, – добавил Нуклай ко всем этим рассказам, – только он тоже дна не достал.[20]

– Интересно… – задумчиво сказал седой режиссер. Поставил точку и закрыл книжечку.

А Андрей Никитич вынул из кармана горсть конфет и роздал ребятишкам:

– Вот вам! За рассказ.

– Андрей Никитич, а дальше куда поедете? – спросила Чечек, спрятав конфетку в рукав: это бабушке Тарынчак.

– А дальше отвезем вас всех домой и поедем в Улаган. А потом на Телецкое озеро.

Чечек задумалась, глядя на дальние вершины. Вот бы и она поехала, посмотрела бы это озеро… И весь Алтай посмотрела бы! И весь мир посмотрела бы!

– Андрей Никитич, – попросила она, – напишите мне письмо.

– Письмо? – засмеялся Андрей Никитич. – С удовольствием. А что тебя интересует?

– Когда будете в Телецком, посмотрите: правда, что там яблони растут, или нет? И тогда напишите. Пожалуйста!

– Хорошо, – ответил Андрей Никитич, – обязательно посмотрю и обязательно напишу.

Снова на Катуни

Костя Кандыков уже начал скучать в тайге со своим кроличьим стадом. День ото дня становилось тревожнее, беспокойнее от забот и дум. Ему казалось, что сад без него заброшен, что Анатолию Яковлевичу не до яблонек: сейчас горячая пора в колхозе, а он секретарь партийной организации – должен и проверять, и помогать колхозу. Ребята почти все разъехались по своим деревням, а те, кто остался, кажется, не очень болеют за молодой сад. Может, забегут, поглядят, выдернут травинку-другую да и опять забудут про яблоньки… А их, наверно, поливать надо – погода стоит жаркая.

– Ну что я тут с ними сижу? – с нарастающей досадой говорил Костя, глядя на кроликов. В тайге, в одиночестве, он привык вслух разговаривать сам с собой. – Ну какой от меня толк? Подумаешь – накосить охапку травы да бросить за изгородь! Это и Алешка мог бы…

Костя не хотел сознаться даже самому себе, что он не полюбил кроликов. Хоть и заботился о них и даже гладил иногда тех, которые в руки давались, но с тоской чувствовал, что они с каждым днем все больше и больше надоедают ему.

– Дело делать надо, а я тут сижу с ними! Хоть бы уж скорее покос начинался – все-таки работа была бы!..

Иногда, устав от книг и от кроличьей суеты, он начинал бродить по долине Кологоша.

– Вот тут хорошо бы посадить яблони, – прикидывал он, – склон солнечный… А вон там – ягодники… Хорошо! Лес кругом, никаких лесозащитных полос не надо. Может, «персиковую викторию» развести, как у Лисавенко, – она же так легко размножается! А какая ягода – чуть ли не в кулак! Да тут бы ее корзинами собирать можно, возами! Эх, жалко, однако, в Барнаул уезжаю!.. А что жалко? – продолжал рассуждать Костя. – Разве навек? Выучусь, так ведь опять же сюда приеду. Эх, выучусь – что мы тогда вместе с Анатолием Яковлевичем наделаем! И с ребятами!

У Кости даже дух захватывало, когда он заглядывал в будущее. Бродя по тайге со своим острым садовым ножом, он, чтобы набить руку, делал прививки: прививал осину на сосну, березу на лиственницу. Он хотел научиться прививать так, чтобы даже самый опытный садовник не мог привить лучше. И потом все-таки любопытно: а что получится, если береза приживется на лиственнице? Какая ветка вырастет?..

Но вот наконец наступил и покос. В Кологош пришли повозки, приехали все школьные технички с косами-литовками. Приехал старый Романыч. Приехал Толька Курилин – сын школьной уборщицы Анны Курилиной, и Романычева внучка Зина приехала…

Но кого же первым увидел Костя около своего кроличьего загона? Чья белая взъерошенная голова торчала над плотным лиственничным забором?

– Алешка! – обрадованно закричал Костя. – Неужели покосничать приехал?

Алеша Репейников соскочил с изгороди.

– И покосничать, – ответил он, – и вот… тебе помочь… с кроликами.

Костя положил ему руку на плечо.

– Знаешь что, – сказал он, – ты уж возьмись сам за это дело. А я косить пойду. Ты видишь, какие у меня мускулы? – Костя сжал кулак и согнул руку. – Ну, потрогай!

– О! – с уважением протянул Алеша, потрогав Костины мышцы. – Как железные!

– Ну вот! Ну что мне с такими руками – разве с кроликами нянчиться? Уж это скорее твое дело. Ты возьмешься?

У Алеши просветлело лицо.

– Ладно, – сказал он, глядя на Костю благодарными глазами, – я возьмусь, и я справлюсь. Ты, Костя, не беспокойся! – И, взвизгнув от радости, как девчонка, вприпрыжку побежал к иве, по которой можно было перелезть в загон.

– Э-э, подожди! – спохватившись, закричал ему вслед Костя. – А как там наши яблоньки?

Но Алеша даже не остановился.

– Хорошо, – прокричал он, – растут!

– Буйнопомешанный! – проворчал Костя с улыбкой. – Совсем на своих кроликах помешался.

Так и решили: Алеша ухаживал за кроликами, а Костя косил. А когда кончился покос, Костя, договорившись с Анатолием Яковлевичем, уехал из Кологоша, а Репейников остался вместе с Романычем доживать лето на заимке.

А летние месяцы проходили быстро, не оглянешься. Прошел июль – од-дай – с долгими днями… Вот уж и август – бичень-чабаттан-ай – тронулся в путь. День убавился, как говорят алтайцы, на дверную накладку (запор), а работы целая гора. Дожди помешали вовремя закончить покос. А как блеснули погожие дни, то подоспело все сразу: и сено сушить, и хлеб убирать.

Костя не видел дней – все они проходили на колхозных полях. Его уже вместе со взрослыми косцами посылали на луга. Отец его, лучший стоговщик в колхозе, учил сына укладывать стога, и бригадир поговаривал, что Костя – парень смекалистый, надо бы ему жнейку попробовать.

Ну что ж, если доверяют, почему же Косте не поучиться на жнейке работать? И наступил такой день, сухой и палящий, когда он, прислушиваясь к равномерному стрекоту жнейки, вывел ее на ячменное поле.

Дружная работа кипела в колхозе. Все – и маленькие и большие, – все, кто мог хоть чем-нибудь помочь, вышли в поле. Торопились убрать урожай, пока сияют погожие дни.

Тихо и безлюдно в эту пору было в деревне. Только в яслях и в детском саду прибавилось голосов, и шуму, и хлопот. Кто в обычное время дома управлялся с детьми, так нынче и те сдали ребят на руки колхозным нянькам.

Председатель колхоза, запыленный, почерневший, с красными от бессонных ночей глазами, все торопил и поторапливал. Его озабоченные глаза уже видели, как незаметно пробираются из-за гор серые облачка, как тянется легкая дымка над Катунью, цепляясь за темную хвою тайги.

Костя, захваченный веселым круговоротом горячих дней, пропахший мазутом и свежей соломой, помнил только одно: скорей, скорей!.. А когда поздним вечером приходил домой, то не мог даже доужинать – тут же и засыпал, опершись локтями на стол, и почти не слышал, как мать, смеясь и подтрунивая, отводила его на постель.

Ненастье наступило сразу. Костя сквозь сон услышал дробный стук дождя по тесовой крыше, но ему чудилось, что это где-то глухо и легко рокочет трактор. Еще не открыв как следует глаза, он вскочил:

– Что же вы меня не будите?!

Мать, с ухватом в руках, румяная от огня, выглянула из-за печки.

– Эге, проспал! Все проспал! – засмеялась она. – Уж люди давно в поле – ишь погода-то какая! Разве можно в такую погоду спать?

Только тут Костя увидел, что за окном льет мелкий, сплошной дождь.

– Смеешься все!.. – пробормотал он, немножко смутившись, и сам улыбнулся. – А что смеешься? Может, все-таки что-нибудь помогать надо!

– Нет, сынок, – ответила мать, – ничего не надо. Отец сказал, чтобы ты отдохнул немножко… Ведь тебе уезжать скоро. Может, подготовиться нужно. А в колхозе главные дела сделаны. Теперь и без тебя управятся.

Костя уловил легкую грусть в голосе матери. Та же грусть при мысли об отъезде слегка сжала и его сердце. Так уж устроен человек: всякий отъезд, даже и желанный, заставляет с сожалением оглянуться на то, что оставляешь…

– Полежи еще, сынок, – сказала мать, – подремли до завтрака. А после завтрака в баню сходишь.

Костя снова улегся на постель, с наслаждением потянулся и только сейчас почувствовал, как он устал за эти дни. Теплая дремота начала охватывать тело. Но вдруг радостная мысль огнем ударила в сердце.

– Матушка, – спросил он, широко раскрыв глаза, – какое число сегодня?

– Двадцать пятое, сынок. Август кончается.

Костя опять вскочил. И уже никакой дремоты не было.

– Матушка, да ведь скоро Яжнай приедет! Может, завтра… А может, нынче.

– Да, – улыбнулась мать, – я их каждый день поджидаю… – И добавила, потихоньку вздохнув: – Хорошо, хоть Чечек со мной останется! Я вот посмотрю как, а то, может, к себе ее возьму на зиму…

К полудню, когда дождь перемежился, Костя накинул армяк и вышел из дому. Небо чуть-чуть посветлело, но дождевая пыль тепло серебрилась в воздухе.

– Костя, куда? – крикнула с той стороны улицы Ольга Наева. Она с непокрытой головой и в галошах на босу ногу кормила кур около своего крыльца.

– В сад пойду, – ответил Костя. – Давно не был. Пойдем?

Ольга отмахнулась:

– Ну что ты, там теперь из грязи не вылезешь! Да и ты не ходи. Пусть обдует немножко.

– Нет, я пойду, – сказал Костя.

И он торопливо, скользя по мокрой и грязной тропочке, зашагал дальше.

Вот и Гремучий. Вот и школа на горе, смотрит из-за старых черемух и кленов своими большими белыми окнами. И огромная Чейнеш-Кая, словно бисерной дымкой задернутая дождем… А вон там, подальше, невысокая нежная зелень, такая светлая, такая радостная… Яблоньки!

Костя быстро взбежал по деревянной лесенке, потом по другой лесенке… Раньше, когда Костя учился в пятом классе, лесенок не было. Ребята просто карабкались к школе на крутой увал, скользили и падали на грязных тропочках. Устанут, бывало, пока доберутся до школы. А теперь на увале цветут клумбы, зеленеют газоны, а вместо крутых тропочек устроены деревянные ступеньки с белыми перильцами.

На тихом школьном дворе бродили учительские куры. Окна домика Марфы Петровны, заполненные красными геранями, были открыты настежь. Может, зайти?

За палисадником директорского домика послышался голос Анатолия Яковлевича. Может, сбегать к нему повидаться?

«Потом!» – решил Костя и повернул в сад.

Вошел и остановился.

Вот они стоят, тоненькие, маленькие деревца с мокрыми, блестящими листочками, стоят ровными сквозными рядками, ухоженные, береженые. Вот они, прижились, окрепли. Теперь они начнут расти, подниматься, раскидывать ветки все выше, все гуще…

И Костя уже не видел этих маленьких, хрупких саженцев, которые робко зеленели над грядками, – нет, перед ним розовел цветущий сад, он, как розовое облако, поднимался над изгородью и заслонял лиловые уступы Чейнеш-Кая.

В первые дни в Кологоше, когда он кормил кроликов, ему иногда казалось, что это тоже работа. А что ж? Можно богатое кроличье хозяйство развести – и мясо и шкурки… Потом, когда он работал на жнейке, приходило в голову, что машина – тоже вещь интересная. Если быть механиком, много работы найдется механику в колхозе. Но теперь, когда он снова увидел эти нежные деревца с той красотой и радостью, которая таится в них, то понял, что только здесь его настоящая привязанность, его настоящая любовь.

Костя медленно шел вдоль рядков. Он заметил на одном деревце надломленную ветром ветку. Недолго думая он оторвал от носового платка полоску и подвязал ветку. На душе было так хорошо, так полно! И Косте вдруг захотелось, чтобы хоть кто-нибудь из ребят-садоводов заглянул сейчас в сад и разделил его радость.

Но многих ребят-садоводов еще не было: они не вернулись с каникул. А те, которые были здесь, сидели по домам. Кому же охота ходить по саду, когда дождь висит над землей!

И вдруг откуда-то из-за изгороди раздался звонкий голос:

– Кенскин, Кенскин! Э! Здравствуй! Как дела?

– Чечек! – сразу обернувшись, крикнул Костя. И тут же увидел ее.

Чечек стояла по ту сторону изгороди и, раздвинув мокрые кусты шиповника, смеясь, глядела на него – черноглазая и румяная, со своей малиновой кисточкой на шапочке.

Костя, перепрыгивая через грядки, подбежал к изгороди:

– Приехали? А Яжнай где?

– Яжнай – вон, на дороге стоит. Говорит: «Что сразу сад смотреть? Можно и потом». А я думаю: нет! Почему потом? Может, тут мои яблоньки расцвели! Почему это – потом?.. Ну вот он и стоит на дороге, а я прибежала садик посмотреть. А тут и ты… Здравствуй, Кенскин, здравствуй!

В черных глазах Чечек даже слезинки забегали от радости.

– Здравствуй! Только не кричи так, – сдержанно сказал Костя, хотя все лицо его улыбалось и глаза светились. – Ну, что я, глухой?

Но Чечек не могла в такую минуту говорить тихо.

– Какой ты большой стал, Кенскин! Больше Яжная! А черный какой! Лицо коричневое, а волосы белые, и брови белые, а глаза светлые совсем… Только чуть-чуть ресницы почернели. Вот загорел-то!

– В поле работал – вот и загорел… Вы куда с Яжнаем?

– В интернат. Да там с нами еще одна девочка приехала.

– Почему это в интернат? К нам пойдем! Мать ждет не дождется, и отец тоже велел.

– А там с нами Ардинэ!

– Ну так что ж? И Ардинэ пусть идет!

Костя хотел бежать через сад к калитке, но раздумал, вскарабкался на изгородь и спрыгнул на траву рядом с Чечек:

– Пошли! Вот увидишь, как мать обрадуется.

– Пошли! – крикнула Чечек. – А моя матушка вам подарок прислала – такие теплые варежки: и твоей матушке, и отцу, и тебе! Сейчас увидишь! – И побежала вслед за Костей вниз по увалу к дороге, где с рюкзаком за спиной дожидался под деревом Яжнай, а рядом с ним, робко прижавшись к нему, стояла подружка Чечек – смуглая Ардинэ.

Наш Алтай

С каждым днем все шумнее и веселее становилось около школы. Приходили ученики из Узнези, из Верхнего Аноса, из Манжерока. Приезжали дальние, занимали места в интернате. В интернатских комнатах заблестели чисто промытые окна, заголубели занавески, и на полу появились дорожки.

Каждое утро Марфа Петровна ходила в интернат. Она встречала новеньких, устраивала их. И прежних своих учеников встречала с радостью и приветом.

Чечек каждую встречу с подругами принимала как праздник. Приехала Мая Вилисова, приехала Лида, приехали Эркелей и Катя Киргизова… Говор и смех не умолкали в интернате. Каждой надо было рассказать свои новости, каждую надо было обо всем расспросить…

– Через три дня – в школу! – еще с порога крикнула Чечек, вбегая в горницу к Евдокии Ивановне. – Сейчас Марфа Петровна сказала.

– Кончилась волюшка! – отозвалась Евдокия Ивановна. – Отгуляли золотые деньки…

Костя сидел у стола и разбирал свои учебники и тетради.

– Ну что ж, – сказал он, – вы через три дня, и мы через три дня…

Чечек вдруг примолкла и посмотрела на Костю:

– И вы…

– Ну да, – усмехнулся Костя. – А ты что думала: мы с Яжнаем к вам в школу сторожами поступим?

– Через три дня…

– Ну да. Завтра уедем, на третий день как раз будем в Барнауле.

Чечек опустила ресницы:

– Завтра…

– Ничего, ничего! – сказала Евдокия Ивановна, складывая в стопочку Костино белье. – Пускай едут. Они там будут учиться, а ты здесь. Что ж теперь, пускай едут… А зато весной опять к нам. Э! Авось никуда не денутся!..

Неизвестно, кого подбадривала Евдокия Ивановна: не то Чечек, не то себя… Все-таки трудно сердцу, когда родной человек уходит из дому, пустое место в доме остается надолго…

После обеда неожиданно засияло солнце. Костя уже сложил свои тетради и учебники. Рюкзак его был готов – хоть сейчас в дорогу.

– Пойдем еще раз походим по саду, – сказал он Яжнаю.

– Пойдем, – согласился Яжнай.

– А я? – вскочила Чечек.

– И ты! Пойдем.

В саду слышались голоса. Юннаты хлопотали около огородных гряд, разглядывали яблони, проверяли весенние свои посадки – смородину и «викторию». Вдали, среди тоненьких яблоневых стволов, Костя увидел светло-голубой платок Настеньки. Она ходила от деревца к деревцу, окруженная стайкой ребят.

«Как наседка с цыплятами!» – весело подумалось Косте.

К Яжнаю и Косте тотчас подошли товарищи – Андрей Колосков, Манжин, Ваня Петухов. Ребята пожимали друг другу руки.

– Здорово, Кандыков!

– Здорово, Манжин!

– Здравствуй, Андрей!.. Как живете, ребята?

– Ничего. Как Барнаул?

– Завтра едем!

Поговорили, посмеялись, вспомнили кое-что…

– Эх, что бы это для вас на прощанье сделать? – вдруг сказал Костя. – Посадить бы что-нибудь еще, что ли!

– А что ж, – подхватил Яжнай, – давай сделаем! Давай залезем на Чейнеш-Кая, там дикого крыжовника много. Насажать в садике можно – может, из него садовый вырастет.

– Правда, правда! – подхватил Манжин. – Я тоже слышал. Дикий крыжовник на хорошей земле крупные ягоды дает.

– Анатолий Яковлевич то же говорил, – поддержал и Андрей Колосков. – Только надо получше кустики отбирать и слабые побеги все срезать, все до одного. Вот и будет хороший крыжовник. Говорят, в Шебалинской школе так делают.

– Да что в Шебалинской школе! – сказал Костя. – У меня у самого дома в огороде посмотрите какой куст вырос! Ягоды на нем каждый год все крупнее и крупнее. Скоро как садовый будет.

– А что ж, полезем, – сказал Яжнай и, подняв голову, посмотрел на вершину Чейнеш-Кая.

– Может, завтра с утра? – предложил Петухов. – А то сегодня день какой-то неверный: то солнце, то дождик… И сыро – там камни скользкие.

– Завтра? – усмехнулся Костя. – А мы с Яжнаем завтра где будем? – И, подтянув покрепче ремень, сказал: – Ну, вы как хотите, а я полезу. У меня завтрашних дней нет, у меня только один сегодняшний остался, да и то половинка!..

Солнце, пробираясь с полудня к закату, жарко озарило Чейнеш-Кая. И снова заиграли все краски огромной горы: лиловые камни с оранжевым подцветом, темная зелень трав, белизна березовых стволов с тонкой позолотой листвы.

Крутыми тропками ребята пробирались на вершину. Они разбрелись по широкому склону, ловко карабкались с уступа на уступ. Костя среди зарослей бересклета и ежевики заметил несколько кустиков крыжовника. Эти маленькие кустики жались на каменистом уступе. Костя осторожно подобрался к ним, уперся ногой в большой камень, чтобы не сорваться, и стал выкапывать кустики. Бережно, стараясь не стряхнуть землю с корней, он откладывал их в сторону. А потом собрал в охапку и, прыгая с камня на камень, выбежал на тропочку.

– Кенскин! – раздалось откуда-то сверху. – Иди сюда!..

Костя поднял голову: на высоком утесе, прижавшись к стволу лиственницы, сидела Чечек. Над ее головой были только зеленая хвоя да синее небо.

– Иди-ка, посмотри!

– А что ты там увидела? – спросил Костя. – Так, выдумки какие-нибудь.

Но все-таки полез. Он вспотел и слегка задохнулся, пока добрался до той лиственницы, под которой сидела Чечек.

– Оглянись! – сказала она.

Костя оглянулся. Горный Алтай лежал перед ним – страна гор и долин, страна безмолвных лесов и шумящей воды… Горные вершины глядели одна из-за другой – округлые, конусообразные, волнистые, отлогие, крутые… И далеко-далеко, над синим силуэтом горного хребта, поднималась величавая снежная вершина горы Адыган, самой высокой горы в округе.

– Видишь? – спросила Чечек.

– Вижу, – отозвался Костя.

И снова замолчали оба. Где-то недалеко распевал клест. Голоса ребят доносились со склона.

– Кенскин, – сказала Чечек, все так же глядя на туманные конусы дальних гор, – вот если бы кто-нибудь меня обижал… ты бы заступился?

– Ну конечно! – ответил Костя. – А как же еще?

– А почему?

– Почему? Ну как это… Во-первых, ты… ну, девчонка. Во-вторых, наша же ты, пионерка. А в-третьих… ну, сестра моего друга, значит, моя сестра. Вот и все.

Чечек, слушая, кивала головой.

– Кенскин, а знаешь, – сказала она, помолчав, – если бы ты вдруг сейчас упал – ну вот когда доставал крыжовник, я ведь видела! – то я бы тоже за тобой прыгнула.

Костя удивленно повернулся к ней:

– А тебе зачем же прыгать?

– Как зачем? Чтобы тебе помочь! Ты же моему брату друг и мне друг – ты, значит, два раза друг. Э, Кенскин! Значит, ты думаешь, что я друга в беде брошу?

Снова наступило молчание. Безмолвные вершины гор, мягкое красноватое сияние заходящего солнца, лиловые волокна облаков, тянувшиеся над Катунью, – все это как-то нежно и неясно волновало сердце…

– Кенскин, ты знаешь, что я думаю? – снова начала Чечек. – Я вот думаю, как все будет… Ты будешь учиться. Потом ты приедешь, будешь сады сажать. А я буду тебе помогать! Я ведь тоже научусь… И мы будем так работать, так работать!.. И пусть весь мой Алтай зацветет, как тот сад у Лисавенко!

Костя поглядел на нее:

– Твой Алтай, Чечек?

Чечек несколько мгновений смотрела ему в глаза. И вдруг поняла.

– Наш Алтай, Кенскин! – улыбнулась она. – Наш Алтай!

1951

Примечания

1

Туу-Эззи– горный дух в алтайских сказаниях, «Хозяин горы».

2

Эне – мать.

3

Чегедек – одежда замужней женщины, длинная, до земли, без рукавов; надевается поверх шубы. Чегедек как бы означал рабское подчинение женщины мужу.

4

Комыс – музыкальный инструмент.

5

Эзен – здравствуй.

6

Якши-якши ба? – Хорошо ли живешь?

7

Якши болсын – счастливо оставаться.

8

Чегень – квашеное молоко.

9

Кам – шаман.

10

Од-дай – июль.

11

Кок-чечек – белый цветок.

12

Чоо-Чой – по-алтайски маленькая деревянная чашечка.

13

Кабарга – животное из семейства оленей; водится в горах от Южной Сибири до Кашмира.

14

Толкан – мука из поджаренного ячменя, похожая на толокно, подается к чаю.

15

Топшур – алтайский музыкальный инструмент, похожий на скрипку.

16

Дюк – нет.

17

Аркыт – высокая кадушка, в которой заквашивают молоко.

18

Балам – дитя.

19

Тойбодым – не наелся.

20

Рассказы об озере Аранур автор слышал в Ябагане от людей, живущих там. Эти люди сами видели и слышали, как взрывается зимой лед на озере.


Магазин детских игрушек