Поиск

Астрид Линдгрен

Астрид Линдгрен: Расмус-бродяга

Родительская категория: Детские рассказы Категория: Астрид Линдгрен Опубликовано: 20 Декабрь 2009
Просмотров: 9267
Астрид Линдгрен
 
Расмус-бродяга
 
 
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Расмус сидел на своем излюбленном месте, на сухой ветке липы, и думал о самых противных вещах. Хорошо, если бы их вовсе не было на свете. Первая из них – картошка! Нет, конечно, пусть картошка будет, но только вареная да еще с соусом, который дают по воскресеньям. А той, что растет с Божьего благословения на поле, которую нужно окучивать, лучше бы не было. Фрёкен Хёк[1] тоже лучше бы не было. Ведь это она сказала:
– Завтра мы будем окучивать картошку целый день.
Она сказала «мы», но это не значит, что фрёкен Хёк будет им помогать. Не тут-то было, это Расмусу, Гуннару, Петеру-Верзиле и другим мальчишкам придется ползать по картофельному полю и надрываться весь долгий летний день. А деревенские ребятишки пойдут мимо на речку купаться! Несчастные задавалы! Между прочим, хорошо бы, их тоже не было!
Расмус задумался, что бы еще такое отменить. Но тут ему помешал негромкий окрик снизу:
– Расмус! Прячься! Ястребиха идет!
Это крикнул Гуннар, высунув физиономию из двери дровяного сарая. Расмусу пришлось поторапливаться. Он быстро соскользнул с ветки, и, когда фрёкен Хёк появилась у сарая, на зеленой ветке липы Расмуса уже не было. И в этом ему повезло, ведь фрёкен Хёк не нравилось, когда мальчики торчат на деревьях, как птицы, вместо того чтобы делать полезную работу.
– Надеюсь, ты берешь только еловые дрова, Гуннар?
Фрёкен бросила строгий взгляд на поленья, которые Гуннар отложил в корзину.
– Да, фрёкен Хёк, – ответил Гуннар тоном, каким и положено отвечать фрёкен Хёк. Особым голосом приютского ребенка, каким он говорит с директрисой или с пастором, который пришел с инспекцией и спрашивает, нравится ли детям ухаживать за садом. Или когда приходят родители деревенских ребятишек и спрашивают, почему отлупили их сына, который кричал кому-то на школьном дворе: «Приходский босяк!» А приходскому надлежит отвечать таким вот голосом, покорным и вежливым, потому что так велят ему фрёкен Хёк, пастор и прочее начальство.
– Ты знаешь, где Расмус? – спросила фрёкен Хёк.
Расмус в страхе еще сильнее прижался к ветке, на которой висел, и молил Бога, чтобы фрёкен Хёк поскорее ушла. Ведь долго-то он не смог бы висеть, не хватало, чтобы руки у него ослабели и он упал бы прямо к ногам фрёкен Хёк. Полосатая сине-белая рубашка, ах! эта приютская рубашка, видна была издалека. Учительница в школе сказала, мол, птиц на деревьях так трудно разглядеть оттого, что Бог дал им защитную окраску. Но приютским мальчишкам Господь не дал защитной окраски. Потому Расмус горячо молил Бога, чтобы фрёкен Хёк поскорее убралась отсюда, покуда он не задохнулся.
Совсем недавно она ругала его за то, что он самый большой грязнуля в приюте, и сейчас он об этом вспомнил. Ну, погоди! В следующий раз он ей ответит: «Просто я хочу получить защитную окраску».
Да, конечно, он может сказать это только тихонечко, про себя. Такие слова не скажешь прямо в лицо фрёкен Хёк. У нее такие строгие глаза, рот у нее тоже строгий, губы всегда крепко сжаты, а на лбу иногда появляется строгая морщинка. Гуннар уверяет, что у нее даже нос строгий. Но Расмус с ним не согласен, он считает, что нос у фрёкен Хёк очень даже красивый!
Хотя сейчас, повиснув на дереве и чувствуя, как немеют руки, он не помнил, что в ней было красивого. А Гуннар, робко семенивший возле корзины с дровами под строгим взглядом фрёкен Хёк, не смел поднять глаз и не видел, строгий у нее нос или нет. Ему был виден лишь кусок ее жестко накрахмаленного передника.
– Тебе известно, где Расмус? – нетерпеливо повторила фрёкен Хёк, не услышав ответа на свой первый вопрос.
– Я только что видел его возле курятника, – сказал Гуннар.
И это была чистая правда. Полчаса назад Гуннар и Расмус искали яйца в зарослях крапивы, где иногда неслись глупые куры. Так что Гуннар в самом деле видел недавно Расмуса возле курятника. Но где он сейчас, Гуннар предпочел не говорить.
– Если увидишь его, скажи, что я велела ему нарвать корзину крапивы, – сказала фрёкен Хёк и резко повернулась на каблуках.
– Хорошо, фрёкен Хёк, – ответил Гуннар.
– Слыхал, что она сказала? – спросил он, когда Расмус слез с липы. – Тебе велено нарвать корзину крапивы.
«Хорошо, кабы крапивы тоже не было», – подумал Расмус.
Все долгое лето нужно было рвать крапиву для кур, им каждый день варили крапивную кашу.
– Неужто эти дурацкие птицы не могут сами клевать крапиву, которая растет у них под носом?
– Нет, ни за что на свете! – ответил Гуннар. – Их нужно угощать. Пожалуйте! Кушать подано!
Он низко поклонился курице, которая медленно проходила мимо, кудахтая.
Расмус сразу не мог решить, нужны ли курицы на свете или нет, но под конец решил, что нужны. Иначе приютские не получат по воскресному яйцу. А без воскресного яйца не узнаешь, что наступило воскресенье. Нет, пусть уж куры остаются на свете. Поэтому нужно – хочешь не хочешь – идти рвать крапиву.
Расмус был не ленивее прочих девятилетних ребятишек. Просто он испытывал понятную для его возраста нелюбовь ко всему, что мешало ему лазить по деревьям, купаться в речке или играть в разбойников с мальчишками, прячась за картофельным погребом, и подкарауливать девчонок, которые ходят в погреб за картошкой. Он считал, что это самое подходящее занятие в летние каникулы. Фрёкен Хёк никак не могла с этим согласиться, и это тоже было вполне объяснимо. Вестерхагский приют жил не только за счет городка, но и за счет того, что торговал яйцами и овощами. Дети были дешевой рабочей силой, и фрёкен Хёк вовсе не считала, что мучит их, хотя для Расмуса было мучением окучивать картошку целыми днями. Фрёкен Хёк понимала, что ему, как и всем сиротам, живущим в приюте, в тринадцать лет придется самому зарабатывать на жизнь и поэтому надо вовремя научиться работать. Правда, она не могла понять, как важно даже приютским детям иметь возможность поиграть. Но этого от нее, верно, и нельзя было требовать, по натуре она никогда не была особенно «игривой».
Расмус послушно рвал крапиву возле курятника, время от времени повторяя:
– Лентяйки паршивые! Пожалуй, лучше бы вас все-таки не было! Крапивы здесь тьма-тьмущая, так нет, вам этого мало! Я должен здесь батрачить на вас, как негр!
Чем дольше он об этом думал, тем сильнее чувствовал себя негритянским рабом, и это было довольно приятно. В прошлой четверти школьная учительница читала им про американских рабов. Слушать, когда фрёкен читает книгу, было для него самым интересным на свете. А интереснее этой книжки про негритянских рабов он ничего не слыхал.
Он рвал крапиву и тихонечко стонал, воображая, как над ним свистит кнут надсмотрщика, а за кустами притаились ищейки, готовые вцепиться в него зубами, если он будет наполнять корзину недостаточно проворно. Ведь сейчас он не рвал крапиву, а собирал хлопок. Правда, большая рукавица, которую он надел, чтобы не жгла крапива, вряд ли пригодилась бы негру южных штатов, работающему под палящим солнцем, но без нее Расмусу обойтись было никак нельзя.
Расмус все рвал и рвал крапиву. Но ведь и негритянскому рабу может иногда повезти. Возле кустов росло несколько высоченных крапивин. Расмус уже наполнил корзину доверху, но, чтобы подразнить ищеек, сорвал их. И тут он увидел в опилках что-то похожее на пятиэровую монетку. Сердце у него сильно заколотилось. Не может быть, что это пять эре! Такого не бывает. Но все же он осторожно снял рукавицу и протянул руку, чтобы проверить, что там лежит.
И это в самом деле была денежка в пять эре! Хлопковое поле исчезло, ищейки испарились, бедный негритянский раб был сам не свой от счастья.
Ведь что можно было купить на пять эре? Большой кулек карамелек, пять тянучек или плитку шоколада. Все это можно было выбрать в деревенской лавке. Он может туда сбегать в обеденный перерыв, ну хотя бы завтра, а может, не нужно туда бежать, а сохранить эти пять эре и каждый день чувствовать себя богачом, зная, что может купить всё, что угодно.
Да, пусть себе куры будут на свете, и крапива пусть будет. Ведь без них этого бы не случилось. Он пожалел, что совсем недавно ругал куриц. Правда, они не очень-то расстраивались и продолжали клевать что попало во дворе, но все же ему хотелось, чтобы они знали, что он, собственно говоря, ничего против них не имеет.
– Не бойтесь, конечно, вы должны быть на свете, – сказал он и подошел к железной сетке, ограждающей куриный двор. – И я буду рвать для вас крапиву каждый день.
И тут случилось новое чудо. Как раз в этот момент он увидел новое сокровище: в курином дворе, у самых ног одной кудахтающей несушки, лежала ракушка. Прямо на кучке куриного помета красовалась красивая белая ракушка с маленькими коричневыми пятнышками.
– Ах! – воскликнул Расмус. – Аа… х!
Он быстро снял крючок с калитки и, не обращая внимания на то, что куры испуганно закудахтали и бросились врассыпную, подбежал к ракушке и схватил ее.
Теперь счастье его было так велико, что он не мог им не поделиться. Он просто был вынужден пойти и рассказать обо всем Гуннару. Бедный Гуннар, ведь он всего час назад был с ним возле курятника и не нашел ни ракушки, ни пяти эре! Расмус задумался. Может, час назад там не было ни раковины, ни монетки? Может, их там кто-нибудь наколдовал, когда он начал рвать крапиву? Может, сегодня у него просто какой-то волшебный день, когда случаются всякие чудеса?
– Нужно, пожалуй, спросить Гуннара, что он обо всем этом думает.
Расмус пустился было бежать, но, вспомнив про корзину с крапивой, резко остановился. Потом он вернулся к калитке и взял корзину. С корзиной в одной руке и с ракушкой и монеткой, крепко зажатыми в другой, он побежал искать Гуннара.
Он нашел его на площадке, где дети собирались, чтобы поиграть в конце дня. Там была целая куча детей, и Расмус сразу понял, что они чем-то взволнованы. Видно, что-то случилось, пока Расмуса здесь не было.
Расмусу хотелось поскорее отозвать Гуннара и показать ему свои сокровища. Но Гуннар думал о делах поважнее.
– Завтра мы не пойдем окучивать картошку, – сказал он. – Приедут какие-то люди выбирать ребенка.
Перед этой новостью пять эре и ракушка вовсе поблекли. У кого-то из детей будет свой дом. Что может с этим сравниться? В Вестерхагском приюте не было ни одного ребенка, который бы не мечтал о таком счастье. Даже большие мальчики и девочки, которым скоро предстояло самим зарабатывать себе на хлеб, вопреки здравому смыслу надеялись на это чудо. И даже самые некрасивые, самые озорные, самые непослушные не расставались с надеждой, что в один прекрасный день явится кто-то, кто захочет взять именно его или ее. Не в малолетние работники или служанки, а как свое родное дитя. Иметь собственных родителей было самым большим счастьем, о котором только могли мечтать приютские дети. Открыто они старались не показывать, о чем безнадежно мечтают, но Расмус, которому было всего девять, не умел притворяться безразличным.
– Подумать только! – воскликнул он. – А вдруг они захотят взять меня? Ах, как я хочу, чтобы они выбрали меня!
– Тоже выдумал! – ответил Гуннар. – Они всегда выбирают кудрявых девчонок.
Сам Гуннар был очень некрасивый, курносый, волосы у него походили на козью шерсть. Надежду, что у него будут отец и мать, он держал в глубокой тайне. Никто не должен был заметить, что его хоть малость интересует, кого завтра выберут.
Расмус уже лежал в узенькой кровати рядом с кроватью Гуннара в спальне мальчиков, когда вдруг вспомнил, что еще не рассказал про ракушку и пятиэровую монетку. Он нагнулся над краем кровати и прошептал:
– Послушай, Гуннар, со мной сегодня такое приключилось!
– Что такого особенного с тобой приключилось?
– Я нашел пять эре и красивую-прекрасивую ракушку. Только не говори об этом никому!
– Покажи-ка мне, – с любопытством прошептал Гуннар. – Пошли к окну, дай мне поглядеть!
Они прокрались к окну в ночных рубашках. И Расмус осторожно, так, чтобы никто, кроме Гуннара, не увидел, показал ему в полумраке летнего вечера свои сокровища.
– Здорово тебе повезло! – сказал Гуннар и погладил гладкую ракушку указательным пальцем.
– Правда, повезло? Поэтому-то я думаю, может, все же они меня завтра выберут.
– Как же, жди! – ответил Гуннар.
На ближней к двери кровати лежал Петер-Верзила, самый старший из мальчишек и самозваный вожак. Он приподнялся на локте и напряженно прислушался.
– Ложитесь быстрее! – сказал он шепотом. – Ястребиха идет… Я слышу, как она топает по лестнице.
Гуннар и Расмус помчались к своим постелям так, что длинные рубашки хлестали по голым ногам. И когда Ястребиха вошла в спальню, здесь царила полная тишина.
Директриса совершала вечерний обход. Она ходила от одной кровати к другой и проверяла, все ли в порядке. Случалось, правда очень редко, что она легонько похлопывала какого-нибудь мальчика разок-другой, неласково, словно сама того не желая. Расмус не любил Ястребиху и все же каждый вечер надеялся, что она похлопает именно его. Он сам не знал почему, просто очень хотел, чтобы она похлопала именно его.
«Если она похлопает меня сегодня, – подумал он, – значит, завтра у меня будет тоже волшебный день. Значит, те, что приедут, выберут меня, хотя у меня и прямые волосы».
Вот фрёкен Хёк подошла к его постели. Расмус замер. Сейчас… вот-вот… она дотронется до него.
– Расмус, не щипли одеяло! – сказала фрёкен Хёк и пошла дальше.
Минуту спустя она закрыла за собой дверь, спокойная, решительная и неумолимая. В спальне было тихо. Тишину нарушил лишь глубокий вздох Расмуса.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ох и много же мыла ушло в умывальной мальчиков на следующее утро! Если верить фрёкен Хёк, приемным родителям больше всего на свете нравятся чисто вымытые уши и руки, а в этот день надо было постараться изо всех сил.
Расмус положил в шайку большой комок мягкого мыла и принялся усердно тереть себя, чего не делал с самого Рождества. Пусть он мальчик с прямыми волосами, но если все зависит от чистых ушей, он намоет их так, что они будут самыми чистыми во всей Вестерхаге. И таких красных, начищенных рук, как у него, тоже ни у кого не будет. Хотя девчонки и в этом их обгоняют, они просто до противного чистюли. Будто грязь не пристает к ним так, как к мальчишкам. К тому же они все время моют посуду, чистят, скребут да пекут, а от этого сам по себе будешь чистым.
Посреди комнаты стоял Петер-Верзила, он еще не притронулся ни к мылу, ни к щетке. Нынче осенью ему исполнится тринадцать и поневоле придется покинуть Вестерхагу. Он знал, что, хочешь не хочешь, будет малолетним работником у кого-нибудь из крестьян и что даже чисто вымытые уши в этом деле не помогут.
– Плевать я хотел на это мытье! – громко сказал он. На мгновение мальчишки замерли у шаек со щетками в руках. Ведь Петер-Верзила был у них заводилой, а раз он не желал мыться, что же делать остальным?
– Я тоже плевать хотел на это мытье! – воскликнул Гуннар и положил щетку.
Он тоже знал, что ни вода, ни мыло не сотворят с ним чуда.
– Ты что, спятил? – спросил Расмус, вытирая мокрые волосы, падающие ему на глаза. – Ведь ты знаешь, кто сегодня приедет!
– А ты, верно, думаешь, приедет сам король Оскар! – ответил Гуннар. – Плевать мне на того, кто приедет. Будь это король собственной персоной или старьевщик из Чисы, я мыться не собираюсь.
Тетушка Ольга, повариха, женщина более разговорчивая, чем фрёкен Хёк, рассказала, что приедет торговец, не тот, что торгует старьем, а человек богатый и почтенный. Приедет он со своей женой. Детей у них нет, некому в свое время оставить наследство. Мол, поэтому они и решили приехать в Вестерхагу и взять ребенка на воспитание.
«Надо же, – думал Расмус, – кому-то достанется целый магазин, полный леденцов, постного сахара, лакричных конфет, да еще, ясное дело, муки, мыла и селедки!..»
– А я все же помоюсь, – решительно сказал он и принялся тереть локти.
– Да, да. Давай мойся! – крикнул Гуннар. – Я тебе помогу!
Он схватил Расмуса сзади за шею и быстро окунул его голову в таз. Рассерженный Расмус вскочил, отфыркиваясь. А Гуннар стоял и смеялся, все его добродушное курносое лицо сияло от радости.
– Неужто ты разозлился? – подзадорил он Расмуса.
И Расмус тоже засмеялся. Он никогда не мог долго сердиться на Гуннара. Но помыться ему все-таки сейчас придется. Расмус схватил таз и с угрозой зашагал к Гуннару, который стоял у двери в умывальную и ждал нападения. Расмус поднял таз. Ну держись, Гуннар, он его окатит. Но как раз в этот момент Гуннар отскочил в сторону, и горячий душ окатил того, кто появился на пороге.
А на пороге стояла фрёкен Хёк. В такой момент только одному человеку бывает не смешно, тому, кого окатили. Фрёкен Хёк с легкостью удержалась от смеха, а мальчики невольно захихикали. Один из мальчишек не удержался и разразился отчаянным, испуганным и немного визгливым смехом. Это был Расмус. Какое-то безумное мгновение он хохотал, а потом замер, в отчаянии ожидая катастрофы. А катастрофа была неизбежна, это он понимал.
Фрёкен Хёк отличалась большим самообладанием, и это она сейчас доказала. Она лишь встряхнулась, как мокрая собака, и неодобрительно посмотрела на Расмуса.
– Сейчас мне некогда с тобой разбираться, – сказала она. – Поговорим позднее.
Потом она громко захлопала в ладоши и крикнула:
– Собираемся во дворе через полчаса. За это время вы должны успеть застелить постели, убраться в спальне и позавтракать.
Сказав это, она ушла, даже не взглянув на Расмуса. Когда она исчезла, раздался ликующий хохот.
– Хорошенький душ она получила, чтоб я пропал! – воскликнул Петер-Верзила. – На этот раз ты метко попал, Расмус.
Но Расмус никак не мог разделить их радости по поводу своей меткости. Этот день чудес ему не принес, и родителей тоже. Наказание, видно, будет для него ужасное, ведь поступок его был в самом деле ужасным. От страха и волнения его бил озноб, все худенькое тело девятилетнего мальчишки тряслось, как в лихорадке.
– Одевайся давай, – сказал Гуннар. – Ты так замерз, что даже посинел, – и тихо добавил: – Это я виноват, что ты окатил Ястребиху.
Расмус, дрожа, надел рубаху и штаны. Какая разница, кто виноват. Ведь ни он, ни Гуннар не думали, что так получится. Но он боялся наказания, которое придумает для него Ястребиха. За тяжелый проступок дети иногда получали розги. Фрёкен Хёк порола однажды Петера-Верзилу за то, что он воровал яблоки в саду пастора. И Элуфа тоже однажды выпороли за то, что он, разозлясь на тетку Ольгу, повариху, крикнул ей: «Кухонная крыса!» И ему, видно, не миновать порки в комнате Ястребихи.
«Если она будет пороть меня, я умру, – подумал Расмус. – Умру, и всё, да и пусть умру».
Приютскому мальчику с прямыми волосами, которого никто не хочет взять, лучше умереть.
Он вышел во двор вместе с остальными детьми, но подавленное настроение не покидало его. Фрёкен Хёк была уже там, переодетая, нарядная, в черном платье и белом накрахмаленном переднике. Она захлопала в ладоши и сказала:
– Вы, наверно, слышали, что у нас сегодня будут гости. Скоро к нам приедут господа поглядеть на вас. Можете играть, как всегда, только постарайтесь вести себя лучше обычного. Ну вот и всё, начинайте играть!
Расмусу играть не хотелось. Он подумал, что сейчас ни у кого нет желания играть. Он залез на свое обычное место на липе. Здесь он, по крайней мере, может сидеть спокойно. К тому же отсюда видна аллея, он сможет увидеть, когда появится торговец. Хотя надеяться на то, что его возьмут, уже не приходится, интересно будет хотя бы взглянуть на этих людей.
Он сидел на ветке, как в зеленом шатре, и ждал. Ракушка и пять эре лежали у него в кармане. Он вынул их и стал разглядывать. Так приятно было держать их в руке.
«Мои сокровища, – подумал он с нежностью, – мои драгоценные сокровища!»
Несмотря на все несчастья, он не мог не радоваться своему скромному богатству.
И тут он услышал, как далеко, в конце аллеи, застучали лошадиные копыта. Звук приближался, и вскоре из-за поворота показалась коляска. Две гнедые лошадки весело трусили по пыльной проселочной дороге. Когда экипаж подъехал к калитке, кучер придержал их громким «Тпруу!».
В коляске сидели господин и дама. О, какая она была красивая! На голове у нее была маленькая голубая шляпка с белыми перышками, которые покачивались над ее светлыми волосами, уложенными в высокий узел. В руке она держала белый кружевной зонтик для защиты от солнца. Но она наклонила его назад, и Расмус мог разглядеть ее красивое лицо. Ее светлое муслиновое платье с широкой длинной юбкой было тоже очень красиво. Выходя из коляски, она приподняла юбку маленькой белой рукой. Расмус решил, что она похожа на фею из сказки. Ее муж, толстенький коротышка, помог ей выйти из коляски. Он был вовсе не такой красивый, как она. И на сказочного принца он ни капельки не походил. Но зато у него был магазин, полный лакричных конфет и леденцов.
Муж распахнул калитку, и дама меленькими шажками вошла во двор. Расмус изо всех сил наклонился вперед, чтобы не упустить ни малейшей подробности ее прекрасного облика. Подумать только, какое счастье иметь такую маму!
– Мама, – тихо сказал Расмус, словно заучивая это слово. – Мама!
Ах, если бы это был для него день чудес! Тогда красивая дама поняла бы, что только его, одного его изо всей Вестерхаги ей нужно взять в сыновья. Тогда, увидев его, она бы сразу сказала: «Ах, как раз такого мальчика с прямыми волосами мы и хотим взять». А торговец кивнул бы и добавил: «Конечно. Он пригодился бы нам в лавке, я поручил бы ему отдел леденцов».
А когда фрёкен Хёк собралась бы увести его в свою комнату и выпороть, торговец сказал бы: «Не трогайте, пожалуйста, нашего мальчика!»
Потом они посадили бы его в коляску, и он держал бы красивую даму за руку, а Ястребиха стояла бы у калитки с розгой, разинув рот. Она слышала бы, как стук колес уносится все дальше и дальше по аллее. А под конец, когда он стихнет, она всплакнула бы немного и сказала: «Вот и уехал наш Расмус».
Он вздохнул. Ах, если бы на свете не было столько кудрявых девчонок! Грета, Анна Стина, Эльна. Целых три в одном только Вестерхагском приюте! И Элин тоже, но у нее не все дома и ее-то они наверняка не возьмут.
Он быстро спустился с дерева. Торговец и его жена были уже во дворе и могли в любую минуту схватить кудрявую девчонку. Пусть они сначала хотя бы увидят его, а потом уж пеняют на себя, если не захотят его взять.
Он решительно вышел во двор как раз в тот момент, когда фрёкен Хёк приветствовала гостей:
– Пожалуйте в сад, выпьем кофе и побеседуем, – сказала она, широко улыбаясь. – А тем временем вы, дорогие гости, сможете поглядеть на детей.
Красивая дама тоже улыбнулась. Она улыбнулась как-то робко и неуверенно поглядела на собравшихся детей.
– Да, можно нам посмотреть, кого…
Муж ободрительно похлопал ее по плечу.
– Да, да, – сказал он. – Пойдем выпьем кофе, все будет хорошо.
Дети играли в лапту рядом на площадке. Им велели играть, и они играли. Но это была пустая затея, играть никому не хотелось. Разве пойдет на ум игра, когда все твое будущее зависит от того, как ты ведешь себя и как выглядишь в это утро. Дети тайком бросали взгляды на трех взрослых, сидевших за столом возле куста сирени. На площадке для игр царила тишина. Никто не ссорился, никто не смеялся. Слышны были лишь удары лапты по мячу, которые в это тихое летнее утро казались странно мучительными звуками.
Робко, как ягненок, которого отняли от стада, Расмус подошел к кусту сирени. Он не знал, что гости и фрёкен Хёк сидят за садовым столом, а когда обнаружил это, было уже поздно. Ему пришлось идти мимо них. Ноги у него занемели, а на лице застыло напряженное и странное выражение. Он исподволь косился на фрёкен Хёк. Расмус был совсем близко от нее, слишком близко, и спотыкался, стараясь поскорее смешаться с ватагой ребятишек на игральной площадке. Он поглядел украдкой и на красивую даму, как раз в тот момент, когда она бросила на него взгляд. И тут он остановился, не в силах двинуться с места. Он стоял смущенный и таращил на нее глаза.
– Расмус! – строго сказала фрёкен Хёк и замолчала.
Ведь господа для того и приехали чтобы посмотреть на детей.
– Так тебя зовут Расмус? – спросила красивая дама.
Не в силах отвечать, Расмус только кивнул.
– Нужно поклониться, когда здороваешься, – напомнила фрёкен Хёк.
Расмус покраснел и торопливо поклонился.
– Хочешь печенья? – спросила жена торговца и протянула ему одну печенинку.
Расмус бросил быстрый взгляд на фрёкен Хёк, узнать, можно ли ему взять ее.
Фрёкен Хёк кивнула, и Расмус взял печенинку.
– Не забудь поклониться, когда тебя угостили, – снова сказала фрёкен Хёк.
Расмус покраснел еще сильнее и снова поклонился. Он продолжал стоять, не зная, что делать. Есть печенье он не осмеливался и не знал, идти ему или продолжать стоять.
– А теперь беги и играй! – велела фрёкен Хёк.
Тут Расмус резко повернулся и опрометью пустился бежать. Он уселся на траву рядом с площадкой и в великом огорчении съел печенинку. Он вел себя по-дурацки, стоял как пень, не смог даже поклониться и сказать «спасибо». Теперь уж жена торговца точно решила, что он болван.
Солнце поднималось все выше. Стоял ясный, погожий летний день. И картошку не надо было окучивать. Но для детей из Вестерхагского приюта это был тяжелый день, полный томительного ожидания. Игра в мяч скоро окончилась. Никто из них даже не мог делать вид, что ему весело. Они не знали, как воспользоваться этим странным свободным временем, которое будет длиться столько, сколько пожелают эти люди. Никогда еще не было у этих детей такого тяжелого утра.
Они стояли без цели на площадке маленькими группками и исподволь следили глазами за дамой с зонтиком. Ее муж сидел за кофейным столом и читал газету, очевидно, предоставив ей делать выбор. А жена торговца ходила от одной группы детей к другой. Она по очереди разговаривала с ними, немного застенчиво и неловко, не зная, что говорить этим несчастным ребятишкам, которые так странно смотрели на нее.
Этот маленький мальчик, Расмус, таращил на нее глаза пристальнее всех. Казалось, в его темных глазах, слишком больших для худенького веснушчатого лица, застыла мольба.
Но были среди них и другие, чьи глаза просили, умоляли. Например, девочка с пухлыми румяными щечками и целой копной светлых кудряшек, падающих на лоб. Ее невозможно было не заметить, она все время провожала гостью взглядом. Это была храбрая малышка. Одна она осмеливалась улыбаться в ответ на улыбку.
Жена торговца подбадривающе потрепала ее по щеке.
– Как тебя зовут, милая?
– Грета, – ответила кудрявая блондинка и сделала книксен. – Какой у вас красивый зонтик, тетя!
Тетя покрутила кружевной зонтик, она сама находила этот зонтик красивым. Но тут она на беду уронила зонтик на траву и не успела нагнуться, как к нему бросилась Грета. И не только Грета. Рядом стоял Расмус, старавшийся быть как можно ближе к красивой гостье. Он тоже ринулся к зонтику. О, наконец-то он тоже покажет, что умеет быть вежливым.
– Отпусти! – сказала Грета и дернула к себе зонтик.
– Нет, это я… – начал было Расмус.
– Отпусти, тебе говорят! – повторила Грета и снова дернула зонтик.
Внезапно у него в руке оказалась изогнутая ручка зонта. Он с ужасом уставился на нее. Другую часть зонта держала Грета. Она испугалась не меньше него. Поняв наконец, что случилось, она заплакала.
И тут к ним подскочила фрёкен Хёк.
– Ну что за наказание этот Расмус! – закричала она. – Ты просто невыносим сегодня. Неужто ты никогда не выучишься вести себя как подобает!
Расмус побагровел, горячие слезы стыда и отчаяния выступили у него на глазах. Жена торговца стояла опечаленная тем, что причинила этим детям столько горя.
– Не беспокойтесь, – примирительно сказала она. – Ручку можно снова привинтить. Я попрошу мужа это сделать.
Она взяла сломанный зонт и поспешила к мужу, который всё еще сидел за кофейным столом. Грета быстро вытерла слезы и потрусила за гостьей, как маленькая любопытная собачонка. Она остановилась на расстоянии двух шагов от стола и с любопытством смотрела, как торговец привинчивает ручку.
– Как хорошо, что он снова целый, – радостно сказала она.
Грета улыбалась, а ее светлые кудрявые волосы сияли на солнце.
А Расмус исчез. С горя за свой стыд и неподобающие мужчине слезы он спрятался в уборной. Для раненой души это было самое подходящее место, здесь можно было легче всего позабыть про свои несчастья. В куче нарезанных газет можно было всегда почитать что-нибудь интересное и на какое-то время забыть про разных там красивых жен торговцев и кружевные зонтики в этом жестоком мире.
Расмус сидел, углубившись в чтение. И тут ему повезло, он нашел что-то из ряда вон выходящее. Широко раскрыв глаза, он читал по складам сообщение в газете:
Вчера на заводе Сандё было совершено дерзкое преступление. Двое в масках проникли в заводскую контору и, угрожая пистолетом, забрали в кассе недельную зарплату, после чего грабители бесследно исчезли.
Расмус представил себе этих людей в масках и поежился от возбуждения. Про жену торговца он сейчас вовсе забыл.
Но когда спустя несколько часов гости уехали из Вестерхаги, он стоял у калитки и долго смотрел вслед удаляющейся коляске. На заднем сиденье примостилась Грета. Ее голова в светлых кудряшках торчала рядом с голубой шляпкой, украшенной перышками. Да, Грета уехала… Наверняка она сейчас держала красивую даму за руку.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
– Ну, что я тебе говорил? – воскликнул Гуннар, когда коляска исчезла из виду. – Они всегда выбирают кудрявых девчонок.
Расмус кивнул. Так оно и есть. Мальчикам ни за что не повезет, если рядом есть кудрявые девчонки.
И все же не может быть, что нигде на свете не найдется хоть кто-нибудь, кто захочет взять мальчика с прямыми волосами. Хотя бы кто-нибудь один… где-нибудь… далеко, за тем поворотом дороги.
– Послушай, я знаю, что надо делать, – горячо сказал Расмус. – Нужно удрать отсюда и самому искать родителей.
– Что ты вздумал? Каких еще родителей?
Гуннар не понял его.
– Ну, таких, кто захочет взять ребенка. Ведь выбирать им там не из кого, так они могут взять даже не кудрявого мальчика.
– Да ты у нас голова! – ответил Гуннар. – В самом деле, подойди к Ястребихе и скажи ей: «Прошу прощения, сегодня я не буду окучивать картошку, мне надо идти искать кого-нибудь, кто захочет меня взять».
– Дурак ты, вот и всё, – нужно, ясное дело, уйти, не спросив Ястребиху. Убежать отсюда, понятно?
– Беги, – сказал Гуннар. – Захочешь есть, вернешься. Если тебя еще ни разу не пороли, то тут уж выпорют хорошенько.
Гуннар сказал «выпорют». Расмус вздрогнул. Как он мог забыть про наказание, которое его ожидает? Он был уверен, что фрёкен Хёк выпорет его розгами. При мысли об этом на лбу у него выступил холодный пот.
– Пошли-ка лучше поиграем в мяч, – предложил Гуннар. – Ведь не собираешься же ты бежать прямо сейчас?
Гуннар положил ему руку на плечо. Он был добрый, этот Гуннар. И рука его показалась Расмусу как бы защитой. Расмус немного успокоился и пошел с Гуннаром на площадку.
А на площадке дети собрались вокруг Петера-Верзилы, который с жеманной улыбочкой подходил к каждому мелкими шажками, изображая жену торговца.
– Как тебя зовут, дружочек? – спросил он Элуфа и похлопал его по голове. – Хорошо тебе живется в Вестерхаге? Ты видел когда-нибудь такой афтамобиль? А в штаны ты делаешь когда-нибудь?
Такой вопрос жена торговца никому не задавала, но дети радостно засмеялись. Приятно было посмеяться над тем, кто внушил им сильное волнение, такое горячее тайное желание, над тем, кто никогда больше не приедет сюда – в красивой голубой шляпке и с кружевным зонтиком.
– А вот и мальчик с тазом! – крикнул Петер-Верзила при виде Расмуса. – Какие водяные фокусы ты собираешься проделать с Ястребихой завтра?
Расмусу вовсе не хотелось говорить про водяные фокусы, но раз Петер-Верзила снизошел до того, что заговорил с ним, пришлось отвечать ему в том же духе.
– Ха! Может, я возьму садовый шланг и окачу ее! – небрежно сказал он.
Все засмеялись, и Расмус, ободренный, продолжал:
– Или возьму пожарный огнетушитель и дам ей хорошую вздрючку!
Как ни странно, на этот раз никто не засмеялся. Внезапно все разом замолчали и уставились на что-то за спиной Расмуса. У него как-то странно засосало под ложечкой, он резко повернулся, желая поглядеть, на что они смотрят.
А это была Ястребиха. Ястребиха в черном пальто с буфами на рукавах и праздничной шляпке. Тетка Ольга говорила, что она собирается к пастору на кофе… Господи сохрани и помилуй, надо же ей было явиться сюда именно в этот момент!
– Вот как, так ты собираешься дать мне вздрючку? – спросила фрёкен Хёк с язвительной улыбкой. – Придешь завтра в восемь утра в мою комнату, тогда посмотрим, кто из нас получит вздрючку.
– Хорошо, хёкен Фрёк, – ответил, заикаясь, вне себя от страха Расмус.
Фрёкен Хёк сокрушенно покачала головой.
– Хёкен Фрёк?.. Что сегодня с тобой творится, Расмус?
Она ушла, а Расмус застыл на месте, понимая, что он пропал. На этот раз ничто его не спасет, это он точно знал. Его выпорют розгами, и он сам считал, что заслужил порку. Нельзя делать столько глупостей в один-единственный день.
– Не бойся, она бьет не очень больно, – сказал Петер-Верзила в утешение Расмусу. – Ничего страшного. Что ты раскис?
Но Расмуса еще ни разу в жизни не пороли розгами, и он был уверен, что не выдержит этого. Ах, почему не он укатил в коляске из Вестерхаги с женой торговца! Теперь ему остается только одно – бежать. Он не сможет лежать целую ночь в постели, зная, что наутро ему предстоит идти к фрёкен Хёк, где его ждет порка. Но один он не осмелится бежать. Гуннар должен бежать вместе с ним… должен! Расмус поговорит с ним, будет просить, умолять его бежать вместе с ним. Времени терять нельзя, они должны бежать через несколько часов.
Длинный день окончился. Настало время ложиться спать, но дети в этот вечер долго не ложились. В отсутствие фрёкен Хёк дежурила тетя Ольга, а ее никто не боялся. Когда она прикрикнула на детей, девочки послушно отправились в спальню, а мальчиков ей пришлось загонять, как строптивых жеребят. Никому не хотелось ложиться в постель в такой светлый прекрасный летний вечер.
Расмус не отходил от Гуннара. Когда они раздевались, он шепнул ему:
– Гуннар, я все-таки убегу сегодня ночью. Ты можешь бежать со мной.
Но Гуннар сердито толкнул его:
– Не болтай вздор! С какой стати тебе бежать?
Признаваться, что он бежит из-за предстоящей порки, он был не в силах даже Гуннару.
– Я уже сыт по горло этим несчастным приютом! – сказал он. – Хочу поискать где-нибудь другое место.
– Вот как! Ну, беги, – беспечно ответил Гуннар. – Только жаль будет тебя, когда вернешься назад.
– Я никогда не вернусь.
Это звучало ужасно. Расмус сам содрогнулся. Ведь он жил в Вестерхаге с самого раннего детства. Он не помнил другого дома и другой матери, кроме фрёкен Хёк. В самом деле было страшно подумать, что он исчезнет отсюда навсегда. И по правде говоря, ему будет как-то странно никогда больше не видеть Ястребиху. Не то чтобы он любил ее, но все-таки… Однажды, много лет назад, когда у него стреляло в ухе, она посадила его на колени. Он положил больное ухо ей на плечо, а она спела ему «Кто на свете всех дороже». Он тогда любил ее, он любил ее долго после этого и сильно хотел, чтобы у него снова разболелось ухо. Но ухо у него больше не болело, и фрёкен Хёк больше не тревожилась за него и почти никогда не похлопывала его во время вечернего обхода. А сейчас она собирается выпороть его. Так ей и надо, что он убежит. Но все-таки как страшно звучат эти слова: «Я никогда не вернусь».
И потом, как же быть с Гуннаром? Если Гуннар не пойдет с ним, значит, он и его больше никогда не увидит. Это будет хуже всего. Ведь Гуннар его лучший друг, неужели они больше не встретятся? Их кровати в спальне стояли рядом, в школе они сидели за одной партой. А однажды они даже побратались: укололи себе руки за курятником и смешали свою кровь. А теперь Гуннар не хочет с ним бежать. Расмус почти рассердился на него за это.
– Ты что, в самом деле собираешься сидеть в этой Вестерхаге, покуда не обрастешь мхом?
– Поговорим, когда ты вернешься, – ответил Гуннар.
– Я никогда не вернусь, – повторил Расмус и опять вздрогнул.
Шумно было в спальне в этот вечер. Ястребиха отправилась в гости, а Ястребихе было, по словам Петера-Верзилы, куда как просто «прищемить хвост». В такой вечер можно было вволю драться, шуметь и не ложиться вовремя спать. Под конец явилась красная от злости тетя Ольга и заявила, что она пожалуется фрёкен Хёк. Только тогда мальчики начали укладываться, но и не подумали тут же угомониться и заснуть.
– Я принц крови, – начал Альбин в своем углу, как обычно.
Его так и прозвали «Альбин, принц крови». Он уверял, что его отец королевского рода и что он сам попал в Вестерхагу по чистому недоразумению.
– Это случилось, когда я был маленьким, красивеньким малышом, – объяснил Альбин. – Когда я вырасту, разыщу своего отца, вот тогда поглядите! Те, кто были ко мне добры, получат от меня… получат от меня подарки, целую кучу подарков.
– Премного благодарны, ваше величество, – ответил Петер-Верзила. – Расскажите, что же мы получим!
В эту игру они играли много раз. Никто, кроме самого Альбина, не верил, что он принц крови. И никто, кроме него, не верит, что он сможет подарить кому-нибудь хотя бы пять эре. Но всем им так хотелось получить в подарок «вещи», которых у них никогда не было, что они охотно слушали Альбина, когда он по вечерам, лежа в постели, раздаривал налево и направо велосипеды и книги, коньки и всякие забавные игры.
Расмусу тоже нравилась эта игра. Но в этот вечер у него было лишь одно желание: чтобы все поскорее уснули. Все тело у него точно зудело. Казалось, злоключения дня залезли ему под кожу и подзуживали его удрать. За открытым окном была светлая, тихая летняя ночь. Там царили мир и покой, там не было никаких розог и нечего было бояться. И может быть, где-то далеко было такое место, где приютским мальчикам с прямыми волосами жилось лучше, чем в Вестерхаге.
Он задремал ненадолго, но скоро проснулся. Его разбудило ощущение беспокойства, того, что время настало. В спальне уже было тихо. Лишь храп Элуфа перекрывал тихое посапывание остальных. Расмус осторожно сел в постели и обшарил глазами ряды постелей, надо было убедиться, что все уснули. И они в самом деле спали. Принц Альбин что-то бормотал во сне. Эмиль, по обыкновению, ворочался в постели. Но всё же они крепко спали. Гуннар тоже спал, тихо и мирно, положив на подушку свою лохматую голову. И вовсе не думает о том, что его лучший друг сегодня ночью покинет Вестерхагский приют навсегда. Расмус вздохнул. Как огорчится Гуннар, когда, проснувшись завтра утром, увидит, что Расмус и в самом деле убежал. Гуннар никогда бы не сказал так спокойно: «Ну и беги!», если бы в глубине души верил, что он серьезно это решил! Он не понял, что лучше убежать, чем позволить себя выпороть розгами. Расмус снова вздохнул. Другие мальчики не считают порку чем-то ужасным. Только он сам считал: лучше умереть, чем дать себя выпороть.
Он осторожно встал с постели и бесшумно натянул на себя одежду. Сердце у него колотилось так странно, и ноги не слушались, дрожали. Видно, им не хотелось бежать.
Он пошарил в кармане. Там лежали ракушка и пятиэровая монетка. Пять эре, конечно, не шибко большой капитал, с которым можно отправиться бродить по белу свету. Но от голода они все же могут иной раз спасти. На пять эре можно, во всяком случае, купить несколько булочек и немного молока. Ракушка просто красивая и гладенькая, ее можно не брать с собой. Пусть останется Гуннару на память о навеки потерянном друге детства. Когда он завтра проснется, Расмуса уже здесь не будет, но на краю его кровати Гуннар увидит прекрасивую ракушку.
Расмус с усилием глотнул и положил ракушку на край кровати. Он постоял немного, еле сдерживая слезы, прислушиваясь к глубокому дыханию Гуннара. Потом он поднес руку к его лежащей на подушке голове и погладил грязным с заусеницами указательным пальцем жесткие волосы Гуннара. Не то чтобы Расмус хотел приласкать его, он хотел лишь дотронуться до своего лучшего друга, ведь больше он никогда не сможет этого сделать.
– Прощай, Гуннар, – тихо пробормотал он и на цыпочках пошел к двери.
На мгновение он остановился и прислушался с сильно бьющимся сердцем, потом вспотевшей от напряжения рукой отворил дверь, проклиная ее за то, что она так бессовестно скрипит.
Лестница, ведущая вниз, в кухню, тоже скрипела. Подумать только, а вдруг бы он сейчас встретил Ястребиху, что бы он ей тогда сказал? Что у него болит живот и ему надо выйти? Нет, этот номер с ней не прошел бы.
Расмус решил прихватить с собой что-нибудь из еды. Он подергал дверь кладовой. Она была заперта. На беду, хлебницы в кухне были тоже пусты. Он нашел лишь один жалкий сухарик и сунул его в карман.
Теперь можно было отправляться в путь. Кухонное окно было открыто. Стоит забраться на стол, придвинуться вплотную к окну, сделать один прыжок, и он на воле!
Но как раз в этот момент он услышал, как кто-то идет по гравию. Он сразу узнал эти шаги. Это Ястребиха возвращалась из гостей.
Расмус почувствовал, как у него занемели ноги. Если Ястребиха войдет в дом через кухню, ничто его не спасет. Как объяснишь, зачем ты пришел в кухню в одиннадцать часов вечера?
Он прислушался, похолодев от страха. А вдруг она все-таки пройдет через веранду?
Но через веранду она не пошла. Вот послышались шаги в прихожей, кто-то взялся за ручку двери… Занемевшие ноги Расмуса вдруг напряглись, он мгновенно залез под стол и потянул вниз клеенку, чтобы его было не видно. Секунду спустя Ястребиха вошла в кухню. Расмусу показалось, что настал его последний час. Нельзя пережить такие ужасные минуты. Сердце у Расмуса дико колотилось, вот-вот разорвется.
Этой светлой летней ночью каждый угол кухни был прекрасно виден. Стоило фрёкен Хёк опустить глаза, как она увидела бы Расмуса, который сидел под столом как испуганный кролик.
Но фрёкен Хёк хватало своих забот. Она стояла посреди кухни и бормотала себе под нос:
– Заботы, заботы, ничего, кроме забот!
Хотя Расмус и был напуган, он все же очень удивился, что это она бормочет? Какие у нее заботы? Подумать только, этого он так никогда и не узнает! Ведь он видит сейчас ее в последний раз. По крайней мере, надеется на это.
Фрёкен Хёк вытащила из шляпы булавку, тяжело вздохнула и вышла из кухни. И негромкий стук захлопнувшейся за ней двери показался Расмусу самым прекрасным звуком на свете.
Несколько секунд он продолжал напряженно прислушиваться, потом быстро влез на подоконник, прыгнул и приземлился босыми ногами на холодную траву. Ночной воздух был тоже прохладным, но вдыхать его было приятно. Это был воздух свободы. Да, он, слава Богу, был свободен.
Но радоваться ему было рано. Новый звук напугал его чуть ли не до смерти. Внезапно в верхнем этаже распахнулось окно фрёкен Хёк. Он услышал, как звякнул оконный крючок, и увидел, что Ястребиха, высокая, вся в черном, уставилась на него. В отчаянии Расмус так сильно прижался к яблоне, что, казалось, готов был срастись с ней. Он затаил дыхание и ждал.
– Есть там кто-нибудь? – негромко крикнула она.
Звуки этого столь знакомого Расмусу голоса заставили его задрожать. Он понял, что лучше всего ответить ей, пока она его не заметила. Промолчать еще опаснее. Но губы его дрожали, он не мог выдавить из себя ни слова, а лишь стоял и с ужасом смотрел на темный силуэт в раскрытом окне. Ему казалось, что она смотрит прямо на него, и ждал, что она вот-вот окликнет его.
Но, как ни странно, она этого не сделала. Так же внезапно она закрыла окно и исчезла в глубине комнаты. Расмус облегченно вздохнул. Теперь он еле различал ее. Она зажгла свечу, и при ее мерцающем пламени Расмус увидал на стене с обоями в голубой цветочек и с фотографией королевской семьи тень Ястребихи. Подумать только, он больше никогда не увидит эту фотографию, так же как и картину с Иисусом, стоящим перед Пилатом, висящую на стене напротив. Вообще-то он даже пожалел об этом. Он рассматривал их с удовольствием в тот единственный раз, когда был в комнате Ястребихи. Но теперь все кончено, слава Богу. Завтра в восемь утра его там точно не будет, как бы занятны ни были королевская семья и Пилат.
Ему хотелось поскорее уйти отсюда, но он не смел оторваться от дерева, пока тень Ястребихи плясала на стенах. Стоять возле дома и смотреть на Ястребиху, когда она об этом и знать не знает, было страшно и все-таки здорово.
«Прощай, фрёкен, – думал он. – Если бы ты почаще похлопывала и поглаживала меня по вечерам, я бы, наверно, остался. А теперь прощай! Видишь, как оно вышло».
Может, Ястребиха и услышала его мысли, потому что она вдруг опустила штору. Словно хотела сказать ему: «Прощай!» Словно закрыла от него Вестерхагский приют и оставила его одного в ночи.
Он стоял в тени яблони и смотрел на старое здание, которое было ему домом. Старый белый дом с темными ставнями, окруженный ветвистыми деревьями, ночью казался таким красивым. По крайней мере Расмусу он казался красивым. Но тетя Ольга часто повторяла, что эту старую развалюху и убирать-то не стоит. Ясное дело, на свете есть дома и получше. Нечего печалиться, что приходится уходить. Он найдет хорошее место, где таких жен торговцев полным-полно.
Он побежал по мокрой траве между яблонями, бросился к калитке. Отсюда шла, петляя, дорога. В летней ночи она казалась серой лентой. Он пустился бежать…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«Я не боюсь один гулять в лесу», – говорится в стихотворении, которое им читала в школе учительница. Мальчик в этом стихотворении тоже оказался вечером один далеко от дома.
Чем же он хуже этого мальчишки-углежога? Но все-таки одному ночью было страшно, и Расмус к этому не привык. В приюте вокруг было всегда полно людей, захочешь побыть один – приходится запереться в туалете или лезть на липу.
В Вестерхаге об одиночестве можно было только мечтать. А сейчас он оказался наедине с летней ночью, такого у него еще в жизни не было. Такой тихой, прохладной, безветренной ночи с бледными звездами он никогда не видел, и эта тишина испугала его. В этих молчаливых сумерках все вокруг стало каким-то странным, ненастоящим. Только во сне он видел траву и деревья залитыми тихим светом, раньше он не знал, какие они, летние ночи.
Испуганный и замерзший, он бежал по дороге, бежал изо всех сил. Его босые ноги стучали по холодной земле. Он торопился. Бежать по проселку было опасно, можно повстречать людей, которые поймут, что он удрал. Дорога была и за огородами, она тоже вела в широкий мир. Узенькая, извилистая дорога, по которой зимой возили лес, а летом бидоны с молоком, когда коров выгоняли на пастбища. Там можно было не бояться встретить кого-нибудь, кто станет тебя расспрашивать, что ты делаешь здесь один ночью. И все же он не решился бежать окольным путем. Заросли орешника казались какими-то заколдованными, а осины шелестели так печально, хотя не было ни малейшего ветерка. Отчего же тогда шелестели осины, да еще так печально?
«Я не боюсь один гулять в лесу» – нет, но был бы здесь хотя бы Гуннар! Если бы можно было держать кого-нибудь за руку! Тени были такие темные и густые! Весь мир затих, будто умер. Все звери и птицы спали, и люди тоже. Один он шел, одинокий и испуганный. «Нет, я боюсь один гулять в лесу» – вот что он мог сказать про себя. Он вовсе не такой храбрый, как тот отважный маленький углежог, «Хотя мой дом отсюда далеко», – говорится дальше в этом стихотворении. И это была чистая правда.
К тому же он ужасно проголодался. Расмус сунул руку в карман и достал сухарик, потом съел его, но в желудке было по-прежнему пусто. Он испуганно подумал: «А есть ли на свете добрые люди, готовые накормить одиноких приютских мальчиков с прямыми волосами, которых никто не хочет взять себе в приемные сыновья?»
Он сильно проголодался. И устал. Нужно было найти подходящее место для ночлега. Но еще не сейчас. Сейчас ему еще не время отдыхать. Нужно успеть уйти как можно дальше от Вестерхаги, пока не рассвело. Пока не увидят, что его нет в постели. Подумать только, что будет, когда его хватятся! Может, Ястребиха пошлет полицейских искать его?
Мысль об этом заставила его прибавить ходу. Съежившись и засунув руки в карманы, он трусил по дороге, стараясь не глядеть по сторонам, в сумрачное царство теней. Как одиноко было ему и как горько! Он все еще шел и шел.
Короткая летняя ночь кажется долгой, когда идешь по дороге. Расмус все шел и шел без передышки, покуда мог переставлять ноги. Но вот глаза у него стали сами по себе смыкаться, а голова клониться на грудь. Рассвело, солнце бросило в ветви деревьев первые лучи, но Расмус этого не замечает. Заискрилась паутинка на траве, заблестели росинки, легкий, уверенный туман исчез неизвестно куда. На ближнюю березу уселся проснувшийся дрозд и издал первую ликующую трель. Но мальчик и этого не видит. Он устал и хочет спать. Так устал, что не выразить словами.
Но вот наконец он видит впереди маленький сарай, в каких любят ночевать бродяги. Он стоит посреди луга и кажется таким гостеприимным, этот ветхий серый сарайчик. В это время года в таких вот луговых сараях полным-полно сена.
Расмус с трудом открывает тяжелую дверь. Внутри темно и тихо, славно пахнет душистое сено. Он делает глубокий вздох, похожий на всхлипывание, и падает на сено. Он уже заснул.
Он проснулся от холода и от того, что нос ему щекотала соломинка. Он рывком вскочил, не понимая, где находится и как сюда попал. Но внезапно он все вспомнил, и от чувства бесконечного одиночества на глазах у него выступили слезы. Он был так несчастен: быть беглецом оказалось гораздо хуже, чем он ожидал. Ему уже захотелось вернуться в Вестерхагу к Гуннару, теплой постели и утренней каше. Да, он жалел о приюте как о потерянном рае. Конечно, там могут и выпороть иногда, и все же это не так страшно, как быть совершенно одному на свете, мерзнуть и голодать.
Сквозь маленькую щель в стене в сарай проникал солнечный лучик. Видно, днем опять будет хорошая погода, а не такая паршивая холодина, как прошлой ночью. На нем были фуфайка и штаны из домотканой материи, которые тетя Ольга залатала на коленях. И все же он стучал зубами от холода. Больше всего ему хотелось лечь и еще поспать, но какой уж сон в такую холодину. Дрожа, он залез в сено и мрачно уставился на пылинки, пляшущие в струйке солнечного света.
И тут он что-то услышал. Что-то такое ужасное, что заставило все его тело от головы до кончиков пальцев содрогнуться. Кто-то громко зевнул рядом с ним. Расмус был не один в этом сарае. Кто-то еще спал здесь этой ночью. Он со страхом обвел глазами сарай. И тут он увидел, что совсем близко от него из копны сена торчит чья-то кудрявая темно-русая макушка. Кто-то откашлялся и сказал:
День да ночь – 
сутки прочь.
Утром встать мне невмочь.
Вот из копны сена вынырнула и вся голова. Лицо у человека было круглое, небритое, с темной щетиной. Лукавые глаза уставились на Расмуса с удивлением, и круглое лицо расплылось в широкой улыбке. Собственно говоря, незнакомец вовсе не казался опасным. Вид у него был такой, что он вот-вот расхохочется.
– Здорово! – сказал незнакомец.
– Здорово… – неуверенно ответил Расмус.
– Чего ты испугался? Думаешь, я ем детей?
Расмус не ответил, и человек продолжал:
– Ты что за прыщ? Как звать-то тебя?
– Расмус, – жалобно пискнул Расмус, он боялся ответить и боялся промолчать.
– Расмус… Стало быть, ты Расмус, – сказал небритый и задумчиво кивнул. – Так ты убежал из дома?
– Нет… не из дома… – промямлил Расмус, не считая, что врет.
Вестерхага ведь не была настоящим домом. Неужто этот небритый думает, что можно убежать из настоящего дома?
– Да не бойся ты, в самом деле. Говорю тебе, не ем я детей.
Расмус набрался храбрости.
– А вы что, дядя, сбежали из дома?
Небритый засмеялся.
– Дядя? Так я похож на дядю? Сбежал ли я из дома? Пожалуй… сбежал… ты прав! – ответил он и захохотал еще сильнее.
– Значит, вы, дядя, бродяга?
– Кончай звать меня дядей. Оскар – мое имя.
Он поднялся с сена, и Расмус увидел, что незнакомец и в самом деле бродяга. На нем была мятая одежда: потертый клетчатый пиджак, висящие мешком брюки. Человек этот был высокий и плотный, добродушный на вид. Когда он смеялся, белоснежные зубы ярко выделялись на его небритом лице.
– Так ты говоришь, бродяга? А слыхал ты про Счастливчика Оскара, Божью кукушку? Это я и есть. Счастливый бродяга, как есть Божья кукушка.
– Божья кукушка? – удивился Расмус, подумав, что у этого бродяги не все дома. – А почему ты, Оскар, называешь себя Божьей кукушкой?
Оскар глубокомысленно потряс головой.
– Кто-то должен ею быть. Кто-то должен бродить по дорогам и прозываться Божьей кукушкой. Господу угодно, чтобы на свете были бродяги.
– Угодно?
– Да, угодно, – с уверенностью ответил Оскар. – Когда Он потрудился и создал землю, то пожелал, чтобы на ней было все-все. И как же тут обойтись без бродяг?
Оскар весело кивнул:
– Божья кукушка, самое подходящее прозвище.
Потом он сунул кулак в рюкзак, стоящий рядом с ним на сене, и достал большой пакет, завернутый в газету.
– Сейчас не худо слегка перекусить.
При этих словах Расмус почувствовал, как желудок у него сжался от голода. Он до того хотел есть, что готов был, как бычок, жевать сено.
– У меня где-то здесь стоит бутылка молока, – продолжал Оскар.
В один прыжок он оказался у двери, которая открывалась туго, со скрипом. Оскар распахнул ее, и в сарай влился широкий поток света. Оскар потянулся и исчез, но тут же вернулся, держа в руке литровую бутылку молока, заткнутую пробкой.
– Как я уже сказал, самое время позавтракать, – сказал он и уселся на сене поудобнее. Потом развернул газету и достал бутерброды – здоровенные ломти ржаного хлеба грубого помола с салом. А сало Расмус любил больше всего на свете.
Оскар, понятное дело, тоже любил сало. Он жевал, любовно поглядывая на бутерброд, и снова жевал. У Расмуса от голода побелел нос. Он старался смотреть в сторону, но это было просто невозможно. Бутерброд неумолимо притягивал к себе его взгляд. Он чувствовал, как во рту у него накапливается слюна.
Оскар перестал жевать. Он склонил голову набок и насмешливо поглядел на Расмуса.
– Ты, конечно, не станешь есть хлеб с салом? Такие, как ты, поди, едят по утрам только кашу с изюмом. Так ты не хочешь съесть простой кусок хлеба с салом?
Разве можно отказаться от райского блаженства, если тебе его предлагают?
– Хочу, спасибо, – ответил Расмус, судорожно глотнув. – Если можно.
Не говоря ни слова, Оскар протянул ему бутерброд, толстый, большой, с двумя внушительными шматками сала. Расмус поднес бутерброд ко рту и впился в него зубами. О блаженство! Вкус соленого сала смешался с великолепным вкусом ржаного хлеба! Он ел, зажмурив глаза.
– Молока? – спросил Оскар, и тогда Расмус открыл глаза.
Оскар подал ему алюминиевую кружку, полную молока, и он начал пить большими глотками.
– Хочешь еще хлеба с салом? – снова спросил Оскар и сунул ему еще один здоровенный ломоть.
– А можно?.. А тебе хватит?..
– Ешь, ешь! Деревенские бабы не поскупились. Видно, догадались, что я встречу тебя.
Они сидели молча на сене и жевали, покуда не осталось ни крошки. Потом они допили молоко, и Расмус почувствовал, что живот у него вовсе закоченел.
– Большое спасибо, – сказал он, сытый, стуча зубами от холода. – Так вкусно я еще никогда не завтракал.
– Да я смотрю, ты вовсе посинел, – заметил Оскар. – Пора выбираться отсюда. Надо согреться немного.
Оскар поднялся, взял рюкзак и пошел к двери. Провожая глазами этого высокого широкоплечего человека, Расмус понял, что сейчас он исчезнет. Эта мысль была для него невыносимой. Он не должен позволить Оскару уйти и снова оставить его одного.
– Оскар, – взмолился он, еле ворочая языком от страха. – Я тоже хотел бы стать счастливчиком-бродягой.
Оскар оглянулся и посмотрел на него.
– Таким, как ты, бродяжничать ни к чему. Тебе надо сидеть дома с отцом и матерью.
– Нет у меня ни отца, ни матери!
Неужели Оскар не мог понять, как ему одиноко, и сжалиться над ним! Он вскочил и подбежал к бродяге.
– У меня нет ни отца, ни матери, но я ищу их.
Расмус схватил Оскара за руку.
– Можно, я буду бродяжничать с тобой, только пока я ищу?
– Чего ты ищешь?
– Кого-нибудь, кто захочет взять меня. Как ты думаешь, может, найдется кто-нибудь, кто захочет взять мальчика с прямыми волосами?
Оскар растерянно поглядел на худенькое веснушчатое лицо. Глаза мальчишки смотрели на него с такой мольбой.
– Ясное дело, найдутся такие, кто захочет взять мальчонку с прямыми волосами. Главное, чтобы паренек был честным.
– А я и есть честный. Ну, почти честный, – добавил он.
Ведь нельзя же считать себя совсем честным, если ты сбежал из приюта, подумал Расмус. Оскар бросил на него строгий взгляд.
– Вот что, скажи-ка мне по-честному, откуда ты сбежал.
Расмус опустил глаза и ответил, смущенно ковыряя землю большим пальцем ноги:
– Из Вестерхаги… из приюта. Только я не хочу назад!.. – добавил он настойчиво, забыв, как только что мечтал туда вернуться.
Теперь ему хотелось лишь одного: пойти с Оскаром, которого он знал всего один час.
– А почему ты сбежал? Ты что, натворил что-нибудь?
Расмус стал еще усерднее ковырять пальцем землю.
– Да, – ответил он, кивая. – Я облил водой фрёкен Хёк.
Оскар рассмеялся, но тут же посерьезнел.
– А ты не из тех, у кого пальцы так и чешутся, чтобы что-нибудь стянуть? Ты ничего не стибрил?
– Я… – замялся Расмус с виноватым видом.
– Тогда ты мне в товарищи не годишься. Если бродяга стянет что-нибудь, он пропал. Не успеет он и чихнуть, как его заберет ленсман. Нет, тебя в товарищи я взять не могу.
Расмус в отчаянии вцепился в него.
– Ну пожалуйста, милый-милый Оскар…
– Не подлизывайся, это не поможет. И что же ты украл?
Расмус снова принялся ковырять землю пальцем.
– Сухарь, – тихо сказал он. – Когда я решил убежать… Мне ведь надо было что-нибудь есть.
– Сухарь?
Оскар захохотал, и его ослепительно белые зубы заблестели.
– Сухарь в счет не идет.
Расмус почувствовал огромное облегчение.
– Тогда я могу стать Божьей кукушкой?
– Может, и станешь.
– А твоим товарищем мне можно стать?
– Хм. Ну что ж. Попробуем, посмотрим, подружимся ли мы.
– Спасибо, милый Оскар, я с тобой уже подружился.
И они отправились бродить по дорогам. Солнце еще не поднялось высоко. Люди в окрестных домах еще только начали просыпаться. Где-то далеко прокукарекал петух, залаяли собаки, а по дороге протарахтела телега с сеном, которую тянули две лошади. Лошадьми правил сонный парень.
– Может, нам крикнуть и спросить, не подвезет ли он нас? – спросил Расмус.
– Не надо кричать. Пока тебе нужно как бы держаться в тени. Как знать, может, фрёкен Хёк в тебе души не чает и послала ленсмана искать тебя.
– Ты так думаешь? – спросил Расмус и задрожал от холода и страха.
– Она успокоится только через несколько дней. Сейчас она думает, что ты вернешься, как только проголодаешься.
– А я не вернусь, – сказал Расмус и широко зевнул. – Я почти не спал этой ночью, – словно извиняясь, добавил он.
Он все еще был сонным и усталым, но не хотел быть обузой Оскару, который беспечно шагал по дороге широким шагом.
– Вот как, так тебе хочется спать?
Оскар пристально взглянул на сонного и посиневшего от холода парнишку, вприпрыжку бежавшего рядом с ним, чтобы не отставать.
– Пошли! Сейчас зайдем в одно место, где ты согреешься и поспишь.
– Нельзя же спать среди бела дня! – удивился Расмус. – Ведь я только что встал.
– Бродяге можно, – ответил Оскар.
И тут Расмус вдруг понял, что значит быть бродягой. Так вот, значит, что это такое, осенило его. Можно делать всё, что хочешь. Можно есть, спать и ходить по дорогам, когда тебе вздумается. Чувствуешь себя свободным, на удивление свободным, как птица в лесу.
Ошеломленный своим открытием, семенил он рядом с Оскаром. Он уже чувствовал себя бродягой и смотрел на окружающий мир глазами бродяги. Он смотрел на дорогу, лентой петляющую по лугам и перелесками скрывающую тайну за каждым поворотом. Он смотрел на зеленые рощи, на мирно жующих коров, на красные крестьянские домики, на только что проснувшихся работниц, чистящих молочные бидоны, на работников, качающих воду в корыта для лошадей. В домах ревели ребятишки, возле будок лаяли цепные собаки, а в хлевах мычали стельные коровы, тоскуя по привольным пастбищам. Он прислушивался ко всему и смотрел на все, как смотрит бродяга.
Рядом с ним, весело напевая, шагал Оскар. Внезапно он свернул с дороги и остановился на залитой солнцем полянке возле высоких можжевеловых кустов.
– Здесь ты можешь соснуть, – сказал Оскар, – здесь солнечно и ветра нет! И ни одна каналья не увидит тебя с дороги.
Расмус зевнул, но беспокойная мысль заставила его застыть на секунду с разинутым ртом.
– Оскар, а ты правда не уйдешь от меня, пока я сплю?
Оскар покачал головой.
– Спи давай, – только и ответил он.
Расмус бросился на землю. Он лег на живот, положил голову на руку. Солнце так славно пригревало, и Расмуса клонило ко сну. Уже засыпая, он увидел, что Оскар укрывает его своим пиджаком. Он больше не мерзнул.
Он лежал на ковре из чебреца, вдыхая его пряный запах. Можжевеловые кусты, нагретые солнцем, тоже хорошо пахли. Да, они пахли летом. Теперь всю жизнь запах чебреца и нагретого солнцем можжевельника будет напоминать ему лето и блуждание по дорогам.
Над головой у него жужжал шмель. Расмус с трудом открыл один глаз, чтобы поглядеть на него. И тут он увидел Оскара, который сидел и жевал соломинку.
А потом Расмус заснул.
ГЛАВА ПЯТАЯ
– Добрая госпожа, не найдется ли у вас чего-нибудь поесть для меня и моего товарища?
Оскар стоял у кухонных дверей, вежливо поклонившись и держа кепку в руках.
– Никак ты опять здесь, Счастливчик-Оскар, – неодобрительно заметила крестьянка. – Совсем недавно я дала тебе мясного фарша.
– Вполне возможно, – ответил Оскар. – Но я, как ни странно, съел его и не помер.
Расмус тихонько хихикнул, а хозяйка и на него взглянула неодобрительно.
– Что это еще за мальчишка с тобой таскается?
– Да это бедняга язычник, о котором я пекусь, – с серьезным видом ответил Оскар. – Мы с ним ищем христианскую семью, которая приютила бы его. Вам, хозяюшка, не нужен в доме маленький бодрый язычник?
– Да сам-то ты и есть язычник!
Хозяйка яростно терла тряпкой кухонный стол, сметая хлебные крошки, картофельную шелуху и пролитое молоко. Всем своим видом она показывала, что не одобряет бродяг. Расмусу хотелось повернуться и уйти вместе с Оскаром. Но, с другой стороны, он видел деревенскую кухню в первый раз, и ему хотелось здесь все разглядеть. Здесь пахло вовсе не так вкусно, как в Вестерхагской кухне. Возле стола, на котором мыли посуду, стояло свиное корыто, и от него несло помоями, и к этой вони примешивался кислый запах половых тряпок. Хорошо, что его здесь никто не собирался усыновлять, ему самому не хотелось здесь оставаться. У них и без него хватало ребятишек, целая куча бледных и толстых малышей. Они молча стояли и таращили на него глаза. Не иначе, от того, что Оскар сказал про него, будто он язычник.
– Ну, если наколешь мне дров, накормлю вас, – неохотно сказала крестьянка.
Оскар склонил голову набок и просительно поглядел на нее.
– Неужто я должен колоть дрова? – спросил он. – Может, я лучше сыграю что-нибудь задушевное?
– Нет уж, спасибо, обойдусь без твоей музыки, – заверила его хозяйка уже более мягким тоном.
– Ясно… – Оскар тяжело вздохнул и кивнул. – Опять дрова колоть… Подумать только, идешь и знать не знаешь, что тебя ждут такие неприятности. Нельзя ли сперва взглянуть на меню?
– А ну, ступайте в сарай, и без того в кухне натоптали! – сказала хозяйка уже вовсе беззлобно.
Оскар и Расмус поспешили к двери.
– А откуда нам знать, где сарай? – спросил Расмус.
– Да я его и в темноте отыщу. Стоит мне оказаться поблизости от сарая, так у меня все тело начинает ломить. Тут я и говорю сам себе: «Вот он, сарай». И ты можешь голову дать на отсечение, что так оно и есть.
Он подошел к одной пристройке, и это, в самом деле, был дровяной сарай. Оскар взял топор, воткнутый в пенек, и начал колоть дрова. Сначала он аккуратно скалывал большие чурки, и поленья замелькали в воздухе.
Расмус собирал их и складывал на тележку, видно, и предназначенную для дров.
– Как ты здорово колешь! – сказал Расмус. – Но все же ты, я вижу, большой лентяй.
Оскар кивнул, соглашаясь с ним.
– Да уж, когда дело касается работы, я довольствуюсь малым.
– Неужто никто не предлагал тебе настоящую, хорошую работу?
– Случалось. Однако люди почти всегда добры ко мне, – ответил Оскар, потом помолчал и задумчиво продолжил: – Видишь ли, дело в чем. Иногда мне хочется работать. И тогда я работаю как зверь. А иногда вовсе неохота. А люди выдумали, что нужно работать всегда, а этого моя дурная голова никак уразуметь не может.
– Моя дурная голова тоже этого не понимала, когда я жил в Вестерхаге.
Тележка была наполнена, и Оскар перестал рубить дрова. Он вынул из стоящего у дверей сарая рюкзака маленькую гармонику, завернутую в кусок красной материи.
– Сейчас вдарим задушевную, пусть себе баба говорит что хочет.
Он стал на пробу перебирать пальцами клавиши. Гармошка завздыхала… Потом он нажал в полную силу, и сарай огласила музыка, прекраснее которой Расмус ничего в своей жизни не слышал.
…Ее волосы ночи чернее,
нет на свете красотки милее… – 
пел Оскар сильным, бархатистым голосом, от которого у Расмуса по спине побежали мурашки. Это было куда лучше, чем «Звуки Сиона», которые фрёкен Хёк играла на органе. Расмус уселся поудобнее на пеньке и молча наслаждался.
Бледные ребятишки высыпали на двор и молча таращили глаза на почтительном расстоянии.
Хозяйка тут же принялась рвать ревень на грядке рядом с сараем. Она рвала его с остервенением, делая вид, будто ничего не видит и не слышит. Но как только Оскар перестал играть, она сказала почти приветливо:
– Можете идти перекусить.
– Жареная селедка с горячей картошкой! Ничего вкуснее не едал!
Оскар с довольным видом хлопнул себя по коленям и уселся за стол. Расмус пристроился рядом с ним. Он не ел горячей пищи с того дня, как ушел из Вестерхаги, и теперь с наслаждением вдыхал запах селедки и лука. Крестьянка щедро положила ему на тарелку пять больших картофелин и почти целую селедку, и он тут же переменил о ней мнение. Он ел, а она пристально смотрела на него и под конец сказала:
– Знаешь, Оскар, парнишка-то слишком мал, чтобы бродяжничать.
У Оскара рот был набит едой. Он прожевал и ответил:
– Твоя правда. Это не надолго. Я ведь просто пошутил. Парнишка ищет мать и отца.
«Так оно и есть», – подумал Расмус. Как только он найдет кого-нибудь, кто захочет взять его в сыновья, он не будет бродяжничать. Но теперь ему не надо торопиться искать отца с матерью. Сперва он хочет оглядеться, ведь бродить с Оскаром так интересно. Сейчас он ни за что на свете не хочет разлучаться с Оскаром. А вдруг Оскару он в тягость? Может, Оскар хочет поскорее найти ему родителей?
Когда они вышли на дорогу, Расмус спросил:
– Оскар! А тебе охота от меня избавиться?
Оскар уже шагал строевым шагом.
– Когда захочу избавиться, скажу, – только и ответил он.
Эти слова мало успокоили Расмуса. Другое дело, если бы Оскар сказал: «Будешь со мной, покуда не найдешь свой дом». Что же он станет делать, если надоест Оскару? Ведь он пробыл один всего ночь и ни за что на свете не хочет, чтобы она повторилась. Он бросил робкий взгляд на Оскара. Он будет стараться изо всех сил, будет слушаться Оскара, чтобы не надоесть ему!
– Оскар! Давай я сам понесу свою фуфайку, – с живостью сказал он.
Но Оскар не одобрил этого предложения.
– Это еще зачем? Ведь она лежит у меня в рюкзаке. Невелика тяжесть.
Оскар шагал бодро, и Расмус изо всех сил старался не отставать.
– Можно, я буду держать тебя за руку? – спросил он, выбившись из сил.
Оскар остановился и внимательно посмотрел на него.
– Ладно, – ответил он. – Спасибо тебе. Сделай милость, держи меня за руку, чтобы я не отставал.
Расмус подал ему руку, и они пошли дальше чуть помедленнее.
– Я еще не совсем привык, – пробормотал Расмус, оправдываясь, он понимал, что Оскар сбавил шаг из-за него.
– Понятно, настоящим испытанным бродягой не вдруг станешь, – согласился Оскар.
И он показал Расмусу, как нужно ходить, словно непрестанно меряя дорогу ровным и четким шагом.
– Однако нам ни к чему нестись вперед, будто мы должны успеть к вечеру на край земли, – сказал Оскар. – Сойдет, если мы туда поспеем завтра.
Расмус шагал, а сердце у него было переполнено благодарностью к доброму Оскару. Ему хотелось как-нибудь выразить свою благодарность, сделать что-нибудь хорошее, пожертвовать чем-нибудь, чтобы Оскар понял без слов, как он его любит.
У дороги стояла лавка, маленькая деревенская лавочка, где можно купить что угодно – от граблей, сапог и керосина до кофе и леденцов. Но этот рай был открыт только для тех, у кого есть деньги. Расмус бросил в открытую дверь вожделенный взгляд, и ноги его невольно сбавили скорость. Ему так хотелось хотя бы просто остановиться и поглядеть. Оскар уже довольно далеко ушел вперед.
Расмус со вздохом помчался за ним. И тут он сунул руку в карман и нащупал пятиэровую монетку. В эти сутки случилось так много невероятного, что он совсем забыл про нее. Почувствовав в руке монетку, он возликовал. Какой все-таки большой и прекрасный этот пятиэровик!
– Оскар, ты любишь тянучки? – спросил он с тайной радостью и дрожью в голосе.
– Ясное дело, люблю, кто их не любит! Да только сейчас у меня нет денег, так что купить их мы не можем.
– А я могу, – заявил Расмус и показал пять эре. Он боялся, что Оскар велит ему сберечь их, но опасения эти были напрасны.
– Ну раз так, беги и купи тянучек!
Расмус повернулся и пустился бежать. Вот повезло! Надо же было вспомнить про пять эре как раз возле лавочки! Хорошо, что он не истратил их раньше!
Он, ликуя, вернулся к Оскару, который стоял на краю дороги и ждал его. Какое счастье было открыть мешочек и показать Оскару пять длинных тянучек!
Оскар наклонил голову набок и с нарочито жадным видом поглядел на конфеты.
– Сейчас поглядим… Которую ж мне взять?
– Бери все! – радостно воскликнул Расмус.
Но Оскар сделал отрицательный жест рукой.
– Ну чего уж, хорошенького понемногу. Мне хватит и одной.
Такое признание повысило Оскара еще больше в глазах Расмуса. Он от всего сердца желал отдать Оскару все тянучки. Но ведь он был всего лишь человек и сам любил конфеты.
Сидеть у обочины и разворачивать бумажку тянучки – что может быть прекраснее! Обертка сильно прилипла к карамельке, пришлось засунуть в рот конфету вместе с бумажкой, чтобы она немножко намокла. А потом оставалось лишь развернуть эту прекрасную конфету и сосать ее долго-долго.
– Надо делать вот так, – показал Расмус, медленно запихивая в рот тянучку. Оскар учил его, как нужно ходить по дорогам, а Расмус показал Оскару, как едят карамельки.
Они долго сидели на солнышке и сосали карамельки, но, как ни старайся продлить удовольствие, тянучка тает, медленно, но неумолимо, и под конец во рту остается лишь вкус сиропа.
– Давай оставим вот эти на потом, – предложил Оскар. – В жизни бывают огорчения, и тогда неплохо съесть конфетку.
Оскар и сам не знал, насколько он прав в том, что скоро их поджидали огорчения.
В тот вечер они отдыхали у небольшого озера. День был жаркий и путь долгий. Расмус устал, ему хотелось лишь вытянуться на скалистом берегу и отдохнуть. Но желание искупаться победило. Он быстро разделся за кустом.
– Только не заплывай далеко, а то тебя утащит водяной.
– Уж плавать-то я умею, – заверил Расмус.
У него невольно сжалось сердце. Он подумал о том, как они с Гуннаром учили друг друга плавать в речке. Казалось, это было тысячу лет назад.
Вода была такая теплая и ласковая, усталость будто смыло с него. Он подплыл к кувшинкам, и они закачались на воде. Они были ослепительно белые и очень красивые. Может, это был сад водяного и он срывал кувшинки по ночам?
Расмус перевернулся на спину, полежал немного и задумчиво посмотрел на большие пальцы своих ног, торчащие из воды. Вокруг было так тихо. На противоположном берегу красиво и печально куковала кукушка, отчего человек становился как-то добрее.
– Это какая-то шальная кукушка, – сказал Оскар. – Лето кончилось, и ей пора превращаться в ястреба, неужто она этого не знает?
Оскар сидел на берегу и брился, глядя в осколок зеркала, который он достал из своего волшебного рюкзака.
– А у нас в школе учительница говорила, что это только суеверие, будто после середины лета кукушка становится ястребом, – крикнул Расмус из воды.
– А ты докажи! – предложил Оскар.
– Докажу! Ведь ты, Божья кукушка, не становишься осенью Божьим ястребом.
– Нет, тут уж ты прав. – Оскар закончил бриться, достал латунную расческу и стал причесывать свои кудрявые волосы. – Ястребом я никак не стану. Подумать только, маленький, а какой умный!
На выгоне рядом с ними паслись коровы. Они подошли к изгороди и уставились на непрошеных гостей. Большая и грузная корова побрела к воде напиться, и ее колокольчик тихо и звонко забренчал.
«Это летний звук», – подумал Расмус. Он лежал на воде и плескался, слушая, как кукует кукушка, как бренчит колокольчик, как плещется под его руками вода. Да, все это были звуки лета.
Оскар тоже сознавал, что стоит летняя пора. Закончив причесываться, он стал рассеянно напевать себе под нос:
Вот снова лето
и солнца свет.
В лесу наклали коровы…
Потом он замолчал и скептически поглядел, хорошо ли причесался. Грива его непослушных кудрей оставалась такой же растрепанной. Он убрал расческу в рюкзак.
– Оскар, а ты не будешь купаться?
– Нет, только вымою ноги.
Он закатал брюки и стал ходить по отмели.
– Я уже купался.
– Когда?
– В прошлом году, – ответил Оскар. – В честь нашего королевского дома. Пятнадцатого мая именины королевы Софии. Вода была до чертиков холодная. С меня хватит купанья. Можно мыться по частям, и будешь такой же чистый.
– А ты докажи!
– Это можно доказать таким вот способом… – начал Оскар.
Но тут он поскользнулся и шлепнулся в воду. Сидя по пояс в воде, он недоуменно огляделся. Расмус весело захохотал, а Оскар бросил на него сердитый взгляд.
– Как я уже сказал, это можно доказать таким вот образом, – повторил он сердито, с трудом поднимаясь на ноги.
Но злость у него тут же прошла. Он сел на камень, хорошенько вымыл ноги и побрел к берегу, шлепая мокрыми штанами, напевая вполголоса:
Вот снова лето
и солнца свет,
пойдем на речку купаться…
– Оскар, ты хороший! – крикнул Расмус ему вдогонку, сам не зная зачем.
Немного погодя они уселись ужинать. Оскар развел огонь на камнях, чтобы высушить брюки и отгонять мошкару.
– Вот такой же костер жгут индейцы, – сказал Расмус, придвигаясь поближе к огню.
Днем они были в большой и богатой господской усадьбе, где им дали бутерброды и молоко. Оскар играл на гармошке и пел красивые песни, за которые платят бутербродами. Он пел о могиле Иды, о невесте льва и массу других песен, которых Расмус раньше не слыхал.
Оскар развернул газету, в которую были завернуты бутерброды.
– Погляди-ка, здесь тоже написано про воров: «Никаких следов грабителей в Сандё», «Полиция прочесывает местность».
Расмус сунул газету Оскару под нос, показывая маленькую заметку.
– А далеко отсюда Сандё? – продолжал Расмус.
– Не более трех-четырех миль отсюда.
Расмус разложил бутерброды на камне.
– Вот эти с сыром, – сказал он, – бутерброды невесты льва, а вот эти – могилы Иды.
– А вот это шум водопада Авеста, – подхватил Оскар, поднося ко рту бутылку с молоком.
Расмус с аппетитом уплетал бутерброд с колбасой.
– Она красивая и добрая, эта госпожа из усадьбы, – сказал он мечтательно, – да только у нее уже есть две кудрявые девчонки.
– А не то она взяла бы тебя, ты хочешь сказать?
– Да, – ответил Расмус, и в глазах у него заплясал отсвет огня, – хотел бы. Я хочу, чтобы меня взял кто-нибудь богатый!
– Ах-ах-ах! – воскликнул Оскар.
Вокруг них плясали комары, и по мере того, как костер угасал, они становились все наглее.
– Сейчас мы обманем этих кровососов, пойдем спать, – решил Оскар.
Он принес в кружке воды, залил угли и забрал свои пожитки.
Неподалеку стоял крестьянский хутор. Оскар был здесь раньше и получил разрешение спать на сеновале.
Расмус устроился поудобнее и зарылся в сено, так что один только нос торчал. Здесь тоже были комары, и он решил предоставить им как можно меньше возможности угощаться его кровью.
– Ну как тебе, ничего здесь? – спросил Оскар.
– Да, только ноги побаливают.
Оскар зевнул.
– Ничего, это пройдет, сказал мужик, заехав с телегой в озеро. Давай-ка лучше соснем.
Расмус заснул не сразу. Он лежал и прислушивался. В сене что-то странно шуршало и потрескивало. В хлеву то и дело тихонько побрякивали цепи, видно, шевелилась скотина. А над ним пели комары нескончаемую песню. Это было последнее, что он слышал, засыпая.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Он проспал несколько часов и проснулся на рассвете. Его разбудил чей-то грозный голос:
– Вот он! Лежит здесь!
Расмус увидел, что в нескольких метрах от него стоят двое полицейских, а Оскар, проснувшись, сидит на сене. Но больше он ничего не успел увидеть, Оскар поспешно бросил на него охапку сена.
Сердце у Расмуса застучало молотком.
«Сейчас… – подумал он. – Сейчас придет ленсман[2] и отвезет меня к Ястребихе».
– В чем дело? – спросил Оскар.
– Узнаешь после, – ответил один из полицейских, – поедешь с нами.
Оскар разозлился.
– С какой это стати, черт возьми! Я ничего не сделал.
– Всех бродяг забирают на допрос. Поторапливайся!
Оскар разозлился еще сильнее.
– Катись-ка ты подальше! Человек спит себе, невинный, как невеста, а его нахально будят среди ночи. Гляди, кабы я не рассердился!
Однако он стал медленно подниматься и тихонько шепнул Расмусу:
– Лежи тихо! Не шевелись!
И полицейские повели его.
Они забрали Оскара, что могло быть хуже! Исчезли с ним неизвестно куда. Его рюкзак они тоже взяли. Глядя в дверную щель, Расмус увидел, как Оскар садился в таратайку. Один из полицейских сел рядом с ним и взял вожжи. Второй уселся на заднее сиденье. Хозяин и работник стояли рядом и глазели, а из кухонного окна торчали любопытные рожи хозяйки и прислуги.
Тот, что держал вожжи, прикрикнул на лошадей, и повозка тронулась. Лошадиные копыта застучали по дороге. В ушах Расмуса этот стук отдавался болью, больше он никогда не увидит Оскара. В отчаянии он бросился на сено, стараясь подавить всхлипывания.
И тут он услышал, как кто-то ходит внизу, в хлеве. Кто-то забренчал ведром, коровы замычали, как на пожаре. Потом две работницы затеяли разговор. Расмус осторожно подобрался к отверстию в полу, через которое сбрасывают вниз сено, и прислушался. Может, там станут говорить про Оскара.
– От бродяги можно ждать чего угодно, – сказала одна. – Я не удивлюсь, если это он украл деньги в Сандё.
– Его повезли к ленсману на допрос, – добавила другая.
– Этот мог украсть, – продолжала первая. – А если так оно и есть, сидеть ему в крепости, – радостно заключила она.
«Этот мог украсть! – тихонько передразнил ее возмущенный Расмус. – Глупые бабы, как можно подумать такое о Божьей кукушке!»
Он не мог дальше оставаться на сеновале, слушать их он был не в силах. Ему непременно нужно было попытаться узнать, где Оскар. Где живет этот ленсман? Только бы узнать, где он живет, тогда можно будет постараться как-нибудь поговорить с Оскаром. Правда, это все равно что сунуть голову в львиную берлогу, ведь ленсман может схватить его и отправить назад в приют. Но если Оскара посадят в крепость, какая разница, что станет с ним самим.
Он осторожно отворил дверь сеновала и, убедившись, что поблизости никого нет, спустился и помчался что есть мочи по мосткам и дальше в ту сторону, куда укатила бричка.
Он бежал, пока хватило сил. Потом попытался идти ровным и четким шагом, как его учил Оскар. Как далеко до дома ленсмана, он не знал, но надеялся встретить кого-нибудь по дороге и спросить. Но в такую рань никто еще на дороге не попадался.
Наконец с лесной тропинки вышла на дорогу старуха. «Ну прямо как в сказке, – подумал Расмус. – Ведь в сказках всегда на пути попадается старуха, у которой можно узнать дорогу к замку дракона или еще куда-нибудь».
Старуха несла на спине вязанку хвороста и шла, сильно наклонившись вперед. Она заметила Расмуса, лишь когда почти поравнялась с ним, и подняла голову. Ее усталые старые глаза поглядели на него из-под платка.
– Не знаете ли, где живет ленсман? – промямлил он.
В глазах старухи мелькнуло подозрение.
– Ты не думай, мне позволено носить дрова из лесу, – сказала она, подняв для большей убедительности вверх узловатый, скрюченный указательный палец. – Мне позволили, и ленсману до того нет дела. – И поспешила мимо, хотя несколько раз обернулась и пробормотала: – Мне позволили!
Удрученный, Расмус пошел дальше. Старухи в сказках так не отвечали.
Однако вскоре его нагнала повозка с молоком. На козлах сидел парнишка немногим старше Расмуса. Видно, парень был добрый, он сразу же спросил:
– Подвезти тебя?
Расмус с благодарностью вскарабкался на телегу и сел рядом с парнишкой. До чего же хорошо было ехать, а не идти пешком. К тому же он надеялся узнать, что ему нужно.
– Ленсман? Да он живет вон в том поселке, – ответил паренек. – Я как раз везу туда молоко. Я покажу тебе его усадьбу. Мы поедем мимо каталажки, а позади нее желтый дом. Там он и живет.
Видно, ленсман еще не выходил из своего желтого дома, потому что, когда телега прогромыхала мимо каталажки, Оскар еще сидел на скамейке. Его охраняли двое полицейских, те самые, которые его арестовали. Расмус не посмел ни крикнуть, ни остановиться, а доехал на телеге до самой маслобойни. Там он дал кучеру одну из своих тянучек в благодарность за то, что тот его подвез, и поскорее прокрался назад, на узенькую улочку, по которой они проезжали.
Оскара на скамейке уже не было. Но из открытого окна конторы ленсмана доносились голоса. Расмус подкрался ближе к окну, как только мог. На счастье, возле окна была изгородь из бирючины, и он спрятался за ней.
– Похож я на «двух замаскированных мужчин», а? – услышал Расмус взволнованный голос. – На бродяг в этой стране вешают всех собак.
– Успокойся, Оскар, – сказал голос, принадлежащий, по-видимому, ленсману. – Мы только хотели узнать, что ты делал в прошлый четверг.
– В прошлый четверг?.. Я ел горох со свининой, – ответил Оскар.
– И это все?
– Да, блинов мне не давали.
– Я спрашиваю, что ты еще делал в этот день, – терпеливо повторил ленсман.
– Как я могу все упомнить? Бродяга помнит только, что он ест. Я не записываю, что делаю каждый день. Однако я точно помню, что не выряжался в двух маскированных людей и не крал денег. Я в жизни не украл и двух эре.
– Ну, допустим, что ты говоришь правду. А не знаешь ли ты, Оскар, нет ли сейчас в здешних местах твоих коллег?
– Коллег? Это кого, стало быть? Воров, что ли?
– Нет, я хочу сказать «бродяг».
– Чтоб мне пропасть! Так бродяги у вас называются «коллегами»? Тут ходишь всю жизнь и думаешь, что ты простой бродяга, а оказывается, ты вовсе не бродяга, а коллега.
Ленсман прервал его:
– Не встречал ли ты в нашей округе других бродяг за последнее время?
После недолгого молчания Оскар ответил:
– Я встретил Вшивика. Потом Семь-на-восемь и Домового. Но ни одного из них грабителем не назовешь, не будь я Счастливчиком Оскаром.
Ленсман высморкался и встал у открытого окна спиной к Расмусу.
– Ну ладно, – сказал он и высморкался. – Тогда придется, надо понимать, освободить Счастливчика Оскара.
– Если человек невиновен, я надеюсь, это является смягчающим обстоятельством.
На это ленсман не ответил.
Чуть погодя Оскар вышел из дома и побрел по улице. Расмус бросился догонять его и, когда Оскар завернул за угол и ленсман уже не мог видеть его, взял его за руку и спросил:
– Ты, поди, не ждал меня?
Оскар широко улыбнулся.
– Не ждал, приятель. Я думал, раз я попал в каталажку, ты отправился бродить без меня.
– Я пока еще не спятил. Ведь я знал, что тебя скоро выпустят, раз ты ни в чем не виноват.
– Ты этого точно знать не мог. Они хотели повесить на меня грабеж в Сандё. Это было в прошлый четверг. Тогда ведь мы еще не знали друг друга.
– Но ведь теперь-то я тебя знаю, – серьезно ответил Расмус. – Теперь знаю.
– Подумать только, до чего же все эти ленсманы ушлые! – сказал Оскар, кладя руку мальчику на плечо. – Они думают, что все бродяги – воры. Надо же!
Они сели на скамейку в первом попавшемся на пути садике и съели по последнему бутерброду «Могилы Иды».
– Теперь придется петь и играть изо всех сил, а не то помрем с голоду, – заявил Оскар. – Однако кое-что я все же успел выудить у полицейских. Они не ищут сбежавшего из приюта паренька. Видно, твоя Ястребиха не очень-то расторопна.
– Ну нет, иногда она была до того расторопна, что мы только диву давались, – возразил Расмус.
Он пошарил в кармане и достал пакетик с карамельками.
– Раз уж пошли такие неприятности, давай доедим карамельки, – предложил он.
Так они и сделали, съели оставшиеся две карамельки, а Оскар сказал:
– Повезло, что ленсман подвез меня сюда, я все равно сюда собирался. Здесь я пою в богатых усадьбах, здесь можно заработать получше, чем в деревнях. Крестьяне платят только едой.
– Но ведь это тоже неплохо, – возразил Расмус, у которого в желудке было пусто, несмотря на съеденные бутерброд и карамельку.
Оскар поднялся со скамейки.
– А наличные все же лучше. Кстати, я думаю, нам надо навестить тетушку Хедберг.
– А кто она такая?
– О, самая добрая на свете особа. Денег у нее куча, и она легко расстается с ними. Ей я обычно пою «В каждом лесу свой ручей». Она плачет и дает мне пятьдесят эре.
Расмус подпрыгнул от восторга.
– Я тоже знаю эту песню, ее пела тетя Ольга на кухне.
– Молодец, эта тетя Ольга. Ну тогда мы можем оба отправиться к тетушке Хедберг.
Расмус шел по тротуару, радостно подпрыгивая. Здорово будет петь вместе с Оскаром. Подумать только, и за это еще деньги дают. Он взглянул на Оскара преданными глазами.
– Хорошо, кабы ты выучил меня своим песням, Оскар. Ведь иной раз ты можешь охрипнуть.
Оскар одобрительно кивнул.
– В самом деле, если я охрипну, ты сможешь спеть «Невесту льва» и «Могилу Иды».
Дом тетушки Хедберг стоял на краю селения. Это была старая зеленая вилла, прятавшаяся в тени развесистых кленов, на приличном расстоянии от соседних домов.
Расмус и Оскар скромно остановились у калитки, будто не решались войти. Уличным музыкантам не подобало бесцеремонно сразу подходить к самому дому. В саду благоухал жасмин, и пышным цветом цвело «разбитое сердце». На клумбах, обрамлявших садовую дорожку, росли лакфиоль и резеда вперемежку с лебедой, мокрицей и прочими сорняками.
– Ястребиха спятила бы, увидев в саду такой беспорядок, – сказал Расмус.
– Видишь ли, тетушка Хедберг стара, – объяснил Оскар, – сама она уже наводить порядок не в силах, ну а служанке ее, видно, наплевать на это.
Они пошли по садовой дорожке к дому. Дом с опущенными шторами казался таким молчаливым. Можно было подумать, будто там нет ни живой души.
– Не дай Бог, чтобы она умерла, славная тетушка Хедберг! – воскликнул Оскар.
Вокруг царила тишина, ее нарушало лишь веселое чириканье воробьев.
– Давай поглядим, нельзя ли их там немножко расшевелить, – предложил Оскар и достал гармошку. – Ну, поехали!
Расмус судорожно глотнул и начал. Он выступал на людях впервые.
В каждом лесу свой ручей,
а на лугу свой цветок…
Ах, как это было замечательно. Расмусу казалось, что они поют как ангелы:
В сердце у каждого сказка своя…
Дальше спеть они не успели. Потому что в этот момент одна штора поднялась, и служанка фру Хедберг высунула голову из окна. Во всяком случае, Расмус решил, что это служанка, потому что на ней было синее платье, какие носили служанки в господских домах, и белый передник.
– Здесь петь нельзя, – сказала она. – Госпожа больна и не хочет, чтобы ее беспокоили. Уходите прочь!
Оскар приподнял кепку.
– Прошу передать фру Хедберг мой нижайший поклон. Передайте, что Счастливчик Оскар желает ей поскорее поправиться. Сделайте такую милость.
Служанка не ответила и опустила штору.
– Вот дрянь девка, – сказал Оскар. – Раньше у госпожи была славная служанка. Всегда меня кофе угощала. Интересно, куда она подевалась?
Расмус был глубоко разочарован. А он-то надеялся, что фру Хедберг даст им целых пятьдесят эре. Оскар тоже огорчился.
– Что за жизнь, одни сплошные радости! – пробормотал он, возвращаясь к калитке. – Пошли отсюда!
Но Расмус остановил его.
– Оскар, я ужасно пить хочу. Можно, я пойду попрошу воды, хотя фру Хедберг больна.
– Конечно, иди. Воды-то уж она дать тебе не откажет. Беги быстрее, я тебя подожду.
Расмус побежал назад. Он взбежал по лестнице веранды, распугав воробьев, которые мгновенно разлетелись в разные стороны. Он постучал в дверь и, не получив ответа, вошел в дом. Там было три двери, он выбрал среднюю и постучал. Ответа не было, никто не крикнул: «Входите!» Он помедлил чуть-чуть, потом осторожно приоткрыл дверь и вошел в комнату.
Старая дама сидела в кресле и таращила на него глаза, как на привидение. Служанка, которая только что прогнала их, стояла рядом и тоже как-то странно смотрела на него. Расмусу стало не по себе.
– Я только хотел воды попросить напиться, – робко сказал он.
Старая дама не сводила с него глаз. Она сидела неподвижно, словно парализованная. Но тут она собралась с силой и сказала:
– Анна Стина, дай мальчику воды!
Та, которую звали Анной Стиной, неохотно пошла в кухню, а Расмус остался наедине с фру Хедберг, ведь это, очевидно, была именно она.
Расмус поежился. Почему она уставилась на него с таким видом? Похоже, что она чем-то до смерти напугана. Почему она не лежит в постели? Ведь служанка сказала, что она больна.
– Вы сильно больны, тетенька? – спросил он наконец, не в силах выдержать ее взгляд.
– Нет, я не больна.
Казалось, она с трудом произнесла эти слова.
Так она вовсе не больна? Зачем же тогда служанка соврала?
Тут вернулась Анна Стина и со злостью подала ему ковш воды.
Вода была свежая, вкусная. Он пил большими глотками, а глаза его испуганно обшаривали комнату. Это был красивый, настоящий господский дом, какого он еще не видел. В комнате стоял диван, обитый красным плюшем, и круглый стол из какого-то дорогого блестящего дерева, а также шифоньер с металлическими накладками, блестевшими, как золото. Пол был устлан мягким пестрым ковром, на двери, ведущей в соседнюю комнату, висели нарядные темно-зеленые бархатные портьеры, а рядом красивая лестница вела на верхний этаж.
Но с этой портьерой творилось что-то неладное. Она шевелилась, в самом деле шевелилась. Взгляд Расмуса скользнул вниз, на пол. Из-под портьеры торчал ботинок, мужской ботинок из светлой кожи с черной блестящей окантовкой.
Странные привычки были у людей в этом богатом доме! За портьерой без сомнения прятался человек. Собственно говоря, не это поразило Расмуса. Может, они играли в прятки. Но его напугали глаза фру Хедберг. Он никогда еще не видал таких испуганных глаз. Фру Хедберг смотрела на портьеру так, словно за ней скрывалось что-то опасное.
Видно, Анне Стине было жаль фру Хедберг, которая с таким испугом смотрела на ботинок, потому что она сделала вид, будто ей что-то нужно у двери, и как бы невзначай поправила портьеру, закрыв ботинок. А может, Анна Стина хотела, чтобы Расмус понял, что за портьерой стоит человек?
Страх фру Хедберг передался и Расмусу. Он почувствовал, что здесь творится неладное. Ему захотелось бежать из этой красивой комнаты с опущенными шторами, от старухи с испуганными, вытаращенными глазами и неизвестной опасности за портьерой. Ему хотелось поскорее оказаться на солнышке рядом с Оскаром.
– Спасибо за воду, – поблагодарил он и подал Анне Стине ковш.
И пошел к двери.
– Ты уже уходишь? А может, ты… – раздался отчаянный голос ему вдогонку. Расмус оглянулся и посмотрел на нее.
– Что? – спросил он.
– Да нет, ничего, тебе лучше уйти.
Расмус ушел взволнованный, в полном недоумении. Может, она хотела, чтобы он чем-нибудь помог ей?
Он рассказал все Оскару и спросил его, что он об этом думает.
– А не выдумываешь ли ты историю про грабителей?
– Нет же… Там творится что-то худое, я точно знаю.
Они пошли дальше. Когда вилла уже исчезла из виду, Оскар вдруг остановился и почесал затылок.
– Однако мы не можем уйти, не попытавшись узнать, что там за шутник прячется. Давай вернемся.
Они вернулись и тихонько проскользнули в калитку. Но вместо того чтобы идти к дому по садовой дорожке, они прокрались под прикрытием смородинных кустов, обошли дом и приблизились к нему сзади.
Окна были завешены, но жутковато было думать, что кто-нибудь следит за ними из-за опущенных штор.
– Здесь тихо, как на вечерней молитве, – прошептал Оскар. – Как мы узнаем, что там делается за опущенными шторами, можешь ты мне сказать?
– Мы можем выследить их, – предложил Расмус.
– А как?
Расмус задумался. Если бы как-нибудь забраться на второй этаж, можно было бы отлично шпионить за ними с той самой лестницы. Лечь на живот и слушать, что делается в комнате с портьерами. Он сказал об этом Оскару, но тот покачал головой.
– Опасное дело влезать в чужой дом, особенно для таких бродяг, как я. Между прочим, мне туда не забраться.
– А я могу! – взволнованно прошептал Расмус.
Он показал на открытое окно гардеробной в верхнем этаже. Оно было маленькое и узенькое. Здоровенному парню, как Оскар, было в него не пролезть, но Расмусу это сделать было легко. Старый клен, росший рядом с домом, распростер свои ветки до самой крыши. А уж лазать по деревьям Расмус умел. Он на глазок определил расстояние от веток до окна, оно было не больше метра. Для него это не составляло никакого труда.
– Давай не пугай меня, – сказал Оскар. – Это же опасно, можешь разбиться. Я не могу тебе позволить.
– Иначе ничего не получится. Подсади меня только на клен.
Расмус боялся многого на свете. Боялся порки, боялся людей, боялся Ястребихи, боялся драться с кем-нибудь из больших мальчишек, боялся, что школьная учительница рассердится на него и накажет. Он боялся оставаться один в темноте. Но лазать, прыгать или нырять не боялся ни капельки, как бы опасно это ни было. Его худенькое тело ощущало удивительную, слишком большую уверенность в себе и какую-то дикую храбрость. Поэтому он не стал слушать возражений Оскара.
– Подсади меня, я уже просил тебя.
Самому ему было не достать даже до нижних веток.
– Вижу, ты меня хочешь до смерти напугать, – сказал Оскар.
Однако он взял Расмуса и подкинул вверх, словно рукавицу, мальчик уцепился за ветку и подтянулся. Его руки, ноги, пальцы горели от нетерпения, от ожидания того, что предстояло сделать.
Но Оскару было страшно. Он стоял в тени клена и с тревогой смотрел, как его товарищ по скитаниям исчез в маленьком окошке.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Расмус очутился в гардеробной, просторной, как комната. Там было полно одежды. На полке сидел попугай. В другое время на него было бы забавно поглядеть, но сейчас было не до попугаев.
Он остановился перед закрытой дверью. Опасно ли отворить ее? Что там, за этой дверью?
Расмус нажал на дверь и стал открывать ее потихоньку, миллиметр за миллиметром. Он знал, что малейший звук может выдать его. Казалось, прошла целая вечность, покуда дверь открылась настолько, что он смог протиснуться в эту щель.
Потом он остановился и затаил дыхание, прислушиваясь, не смея шевельнуться, лишь настороженно обшаривая глазами комнату, в которую попал.
Это была также красивая, богато обставленная комната. Здесь стоял мягкий диван с цветастой обивкой, медленно и тяжело тикали напольные часы, в углу красовалась пальма в высоком горшке. И отсюда спускалась лестница в нижний этаж.
Вдруг внизу послышался сдавленный крик. Расмус испугался, и сердце у него сильно застучало. Но это не остановило его. Он должен был добраться до этой лестницы и посмотреть, что за страшные дела там творятся.
Пока что он мог только прислушиваться. И какие ужасные это были звуки. Кто-то плакал отчаянно и беспомощно, кто-то прошел по комнате быстрым шагом. Все эти звуки нагоняли страх. Время от времени наступала полная тишина. Он слышал лишь тиканье часов у себя за спиной, и от этого ему становилось еще страшнее.
Он приближался к лестнице шаг за шагом, пробуя, не заскрипит ли половица, подходил все ближе и ближе. Когда внизу все затихало, он останавливался и замирал, едва дыша, и ловко использовал каждый шум внизу, заглушавший его шаги. Наконец он добрался до лестницы. Тут он опустился на пол и пополз на животе к перилам. Теперь он мог смотреть вниз, просунув голову между перекладинами.
Он правильно рассчитал. Это было отличное место для наблюдения. Всю комнату он видеть не мог. Но ему была видна фру Хедберг. Она по-прежнему сидела на стуле. Это она плакала. Рядом стояла Анна Стина и похлопывала ее по руке, пытаясь успокоить. И вот… из угла комнаты, который ему не был виден, вышел человек… нет, их было двое… Господи! Они были в масках, надо же, и здесь тоже двое в масках! Да, у обоих у них на лице были черные маски, а у одного те самые ботинки, которые недавно торчали из-под портьеры.
Напольные часы захрипели, и горячая волна страха прокатилась по его спине, прежде чем он сообразил, что это собираются бить часы. Они пробили десять тяжелых ударов. Расмусу со страху начало казаться, что это он поднял такой шум, что эти люди в черных масках сейчас поднимутся по лестнице и заставят замолчать и его, и часы.
– Нет, нет! Только не трогайте секретер! – жалобно воскликнула фру Хедберг.
Но никто ей не ответил. Стоя возле секретера, человек в тех самых ботинках принялся вытаскивать ящики один за другим и молча рыться в них. Ах, как это было страшно!
И как раз в этот момент Расмус почувствовал, что кто-то дотронулся до него. Святые угодники! Кто-то подкрался сзади и дотронулся до него! От страха он чуть было не закричал, чуть не умер! А это был всего лишь… маленький черный котенок, который терся о его ноги. Котят Расмус обожал, но сейчас ему было не до них. Он потихоньку оттолкнул котенка босой ногой, но этот маленький черный паршивец был упрямый. Котенок продолжал тереться о ноги Расмуса и громко мурлыкать, потом прыгнул к самому лицу мальчика и стал тереться о его нежную щечку и мурлыкать еще радостнее, потом сунул хвост ему в ухо.
Расмус был в отчаянии. Подумать только, глупый котенок не понимает, какой ужас творится у него в доме. Знай себе мурлычит, когда его хозяйка рыдает от страха. Он взял котенка и отшвырнул его чуть посильнее. Котенок отлетел в сторону и уселся, неодобрительно уставясь на Расмуса. Потом он повернулся, гордо поднял хвост и ушел. Мол, не собираюсь никому навязываться!
Но тут фру Хедберг зарыдала еще громче.
– Нет, нет! Только не ожерелье! – умоляла она. – Возьмите все, только не ожерелье! Оно предназначено моей дочери, которая живет в Америке!
Человек, стоявший у секретера, спокойно разглядывал ожерелье, перебирая золотые звенья цепочки, словно не слышал слов фру Хедберг. Потом он сунул ожерелье в карман и снова стал рыться в ящиках. Второй молча стоял у двери. Тут Расмус увидел, что он держит в руке револьвер, нацеленный на фру Хедберг и Анну Стину. Вот ужас-то! От страха Расмус крепче сжал руками столбики перил.
И тут случилось неожиданное. Один из столбиков перил отломался еще до того, как Расмус родился. Столбик продолжал спокойно стоять на своем месте до тех пор, пока Расмус не схватился за него в этот несчастный момент: деревяшка с громким стуком рухнула под ноги человеку, стоящему у секретера.
Он быстро обернулся, и в руке у него тоже был револьвер.
– Кто там, наверху? – рявкнул он, будто хлыстом ударил.
«Я сейчас умру, – подумал Расмус. – Оскар, помоги мне!»
– Там никого нет, – сказала Анна Стина.
– Так что, у вас деревяшки сами по себе сверху валятся? Такого не бывает.
Держа револьвер наготове, он начал медленно и осторожно подниматься по лестнице.
Сам не свой от страха, Расмус попятился назад, а заслышав шаги на лестнице, с быстротой молнии юркнул за цветной диван. В прятки он играл много раз, но такой страшной эта игра была для него впервые. За диваном прятаться было ненадежно, но другого места не было. И времени искать не оставалось. Приходилось только лежать тихо и прислушиваться к приближающимся шагам.
Шаги приближались медленно, и стук их казался Расмусу самым страшным и отвратительным звуком на свете. На короткое мгновение наступила тишина, грабитель остановился, пытаясь сообразить, откуда ждать нападения, если здесь где-то прячется враг.
Увы, враг не собирался нападать! Он лежал за диваном и мечтал оказаться подальше отсюда, желал, чтобы сюда явился Оскар и спас бы его.
Но сейчас даже Оскар не смог бы помочь ему.
Вот они послышались снова, эти ужасные шаги. Вот они стучат все ближе и ближе… вот сейчас… вот… Грабитель был теперь так близко, что Расмус видел его ненавистные ботинки с черным лакированным кантом… Помогите!
И помощь пришла, откуда Расмус ее не ждал.
Маленький черный котенок играл тонкой занавеской, которую так забавно колыхал ветерок. Цепляться за занавеску не разрешалось, но ведь это так приятно, и котенок был доволен. Но вдруг он увидел совсем рядом мальчишеские ноги. Пальцы этих ног от страха шевелились, сжимались и разжимались. А это было еще интереснее, чем занавески. Он с восторгом прыгнул и приземлился на ноги своей жертвы, выпустил острые коготки и принялся играть с большим пальцем мальчика, кусать и царапать его. Неужели мальчик не понимает, как это забавно?
Нет, он вовсе этого не понял. Мальчишка схватил бедное крошечное тельце котенка, крепко сжав его, и с силой отшвырнул. Котенок шлепнулся на ногу другого человека, но тот почему-то тоже не захотел играть, а самым оскорбительным образом крикнул: «Чертов котенок!» – и помчался вниз по лестнице. Котенок не успел даже обнюхать его хорошенько.
Расмус продолжал лежать за диваном, сердце у него бешено колотилось. Из всех животных на свете кошки – самые лучшие, решил он, а из всех кошек номер один вот этот маленький черный котенок! Ведь это котенок спас его.
Глупый грабитель подумал, что «чертов котенок» кидает вниз деревяшки. Ах, как здорово, что он этому поверил.
Расмус не смел покинуть свое убежище, но изо всех сил навострил уши, чтобы разобрать, о чем там говорят внизу. Фру Хедберг больше не плакала, она не издала больше ни звука. Но вот послышался испуганный голос Анны Стины:
– Силы небесные! Никак старуха в обмороке! Слушайте, вы, ей худо. Что мне делать, Хильдинг?
– Это уж твоя забота.
Это ответил тот, с блестящими ботинками. Никогда в жизни Расмус не слышал такого холодного, безжалостного голоса.
Хороша Анна Стина! Прав был Оскар, сказав, что она дрянь девка! Она, стало быть, заодно с грабителями.
– Слышишь, Хильдинг, я позвоню доктору! – воскликнула испуганная Анна Стина.
– Вот этого ты не сделаешь, – ответил безжалостный голос. – Между прочим, я перерезал телефонный провод.
– Так ведь она может умереть!
– Успокойся! До вечера ты не позовешь ни доктора, ни ленсмана.
– А как тогда я объясню…
– Скажешь, что старухе было так плохо, что ты не посмела оставить ее одну.
– Я боюсь… Не хочу ввязываться в это дело…
«Ах ты, скотина! – подумал Расмус. – Самое время сейчас говорить это! Какие злые люди есть на свете!»
У Расмуса было маленькое доброе сердце, и сейчас оно болело за фру Хедберг.
О, будь он сильным, самым сильным на свете, он схватил бы этих ворюг за шкирку, а не лежал бы здесь, как какая-нибудь вошь!
Видно, ворюги заторопились. Они что-то пробормотали, потом попрощались. Расмус услышал, как хлопнула входная дверь. Анна Стина осталась одна, и он услышал ее противный голос:
– Милая госпожа, очнитесь! Очнитесь, милая госпожа!
Спустя несколько минут бледный и взволнованный Расмус спустился тем же путем вниз к Оскару.
– Наконец-то! – вздохнул Оскар. – Наконец-то…
Расмус прервал его:
– Ты видел их? Видел грабителей?
Оскар покачал головой.
– После того как ты исчез, я не видал ни одной хари. Ну и попотел же я!
– Так ты и их не видел! – разочарованно сказал Расмус.
Надо было Оскару спрятаться за углом и выглядывать оттуда. Тогда он, быть может, увидал бы этих грабителей без маски.
– Надо тебе было караулить их, – упрекнул Оскара Расмус. – А что ты делал здесь все это время?
– Говорю же тебе, потел! – воскликнул Оскар.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
– И что нам теперь делать? – спросил Расмус, рассказав Оскару про все свои приключения.
Оскар тряхнул головой и задумался.
– «Хорошо началась неделя!» – сказал тот, кого должны были повесить в понедельник. Я просто ума не приложу, как нам быть.
До чего же много зла было в мире. Они удалились от него, предпочитая одиночество. Расположились на пригорке в укромном сосняке неподалеку от городка, чтобы спокойно продумать, что делать дальше.
Расмус лег на спину в нагретую солнцем песчаную ямку и уставился на белые облака и медленно раскачивающиеся над его головой верхушки сосен. Он подумал о несчастной фру Хедберг, и по спине у него побежали мурашки. Может, она сейчас умирает, а с ней нет никого, кроме негодной служанки. А эти «двое в масках» смылись! неизвестно куда, утащив ее ожерелье.
– Давай пойдем к ленсману, – предложил он.
Оскар скорчил гримасу.
– Тогда он уж точно засадит меня в кутузку. Он решит, что я замешан в краже и на заводе в Сандё, и в доме тетушки Хедберг.
– Ну а если ты скажешь, что ни в чем не виноват?
– Ах-ах-ах! Ты думаешь, стоит мне сказать, что я невиновен, как он раскланяется со мной и позволит уйти? Как бы не так! Ты не знаешь, каково быть бродягой. Нет, к ленсману я не смею идти.
Он почесал в затылке.
– Но можно написать ему. Ты хорошо умеешь писать?
– По крайней мере, не так уж плохо, – ответил Расмус.
– Тогда накалякай несколько строчек. Я писать не мастер.
Оскар выудил из кармана жилета огрызок карандаша, вырвал из записной книжки, в которой у него были записаны песни, листок бумаги. Бумажка была неважнецкая – можно было подумать, что она побывала под дождем. Но писать на ней все-таки было можно. И Расмус под диктовку Оскара написал:
«С фру Хедберг из зеленого дому случилась беда. Пускай доктор и ленсман скарее туда спишат.
Пишет вам друк вдов и сирот.
Чертава служанка тоже замешина».
Они встали с теплого песка и отправились назад, в городишко. Расмус снова прокрался за кустами бирючины к открытому окну конторы ленсмана и бросил камешек, завернутый в записку. Камешек стукнул о пол, а Расмус побежал назад, к Оскару, ожидавшему его за углом.
Они сделали все, что могли, для фру Хедберг, теперь нужно было подумать о себе самих.
– А через какое время человек умирает от голода? – спросил он.
Ему казалось, что дело идет к тому. Близился вечер, а они за весь этот несчастный день съели лишь утром по бутерброду и по карамельке.
– Придется затянуть «Невесту льва», если хотим раздобыть еду, – сказал Оскар. – Не то чтобы я чувствовал себя певчей птичкой, но ничего не поделаешь, приходится петь.
И «Невеста льва», в самом деле, была незаменима, когда наступало время раздобыть денег на еду. Несколько часов они ходили по дворам, пели и играли. Расмус даже позабыл про злых людей и про свой голод, глядя с восторгом на пяти – и двухэровые монетки, сыпавшиеся дождем в его шапку. Людям очень нравились песни Оскара. Они охотно платили монетку-другую за удовольствие послушать о том, как лев разрывал женщин на части, про коварного изменника Альфреда, про несчастных, застреленных из револьвера и плавающих в крови.
– Случаются печальные истории, – пел Оскар. Но чем печальнее были истории, тем довольнее, по-видимому, были люди.
Они ходили от двора к двору, и при первых звуках гармошки работницы прекращали мыть в кухне посуду. Они высовывались в окна, подмигивали Оскару и с охотой давали ему по пять эре, может, еще и потому, что светило солнце, потому что вечером каждая из них собиралась встретиться со своим верным Альфредом. Даже богатые хозяйки глядели на него из-за занавесок гостиной, смеялись, подпевали ему и посылали своих детей во двор с мелочью, завернутой в обрывки газеты.
Расмус собирал деньги, сам не свой от радости. Как здорово быть бродячим музыкантом.
– Я тоже буду играть по дворам, когда вырасту, – сказал после Оскару Расмус.
– Вот как! Так тебе нравится петь?
– Нет, но мне очень нравятся деньги, – откровенно сказал Расмус. – Ведь в приюте я был беден, как церковная крыса.
– Но не собирать же тебе из-за этого всю жизнь пятиэровые монетки! Есть ведь и другая работа, за которую платят больше.
Расмус запихал очередной урожай монет в карман Оскару.
– А мне больше всего нравятся пятиэровые, ясно тебе?
По его лицу пробежала тень. Собственно говоря, ему вовсе не хотелось думать о том, что он станет делать, когда вырастет. Ведь тогда ему придется думать и о том, что будет до этого. Что будет, когда он не сможет больше бродяжничать с Оскаром. Что станет с ним, если не найдется никого, кто захотел бы взять его к себе в дом?
Он решил не задумываться над этим, будь что будет. Надо радоваться, если сегодняшний день подарил тебе что-то хорошее.
– Ну, раз тебе нравятся пятиэровики, возьми себе две штуки, – сказал Оскар и сунул мальчику в руку две монетки.
Расмус покраснел от удовольствия. Он взял Оскара за руку и поклонился так, как его учили благодарить, если тебе что-нибудь дадут. Долгое время он молчал как рыба, но под конец неуклюже похлопал Оскара по рукаву и сказал:
– Знаешь, Оскар, ты самый добрый бродяга на свете.
Ему так редко что-нибудь дарили. Каждый подарок был для него целым событием. Ведь если тебе что-то дарят, значит, кто-то тебя любит. Расмус считал, что два пятиэровика – доказательство того, что Оскар любит его. Расмус шел, то и дело сжимая монетки, лежащие у него в кармане, и чувствовал себя богатым.
– Да я такой же, как почти все бродяги, – ответил Оскар. – Когда добрый, а когда злой. Пойдем-ка лучше в лавку к Хультману да купим чего-нибудь поесть!
При мысли о еде в глазах у Расмуса потемнело. А когда они вошли в колбасную и бакалейную лавку Хультмана, у него буквально подогнулись коленки. Запах здесь стоял божественный. На прилавке лежали горы красных и коричневых колбас, великолепный жирный студень красовался рядом с ветчиной, копченной на можжевеловых ветках, печеночным паштетом и сырами разных сортов. А еще там была полка, уставленная коробками с конфетами, банками карамелек и плитками шоколада. А хозяином всех этих богатств был приветливый торговец. Как только зазвонил дверной колокольчик, он бросился к ним со всех ног, готовый предложить им все, что они пожелают. У него были маленькие толстые руки с черным кантом под ногтями. Но как проворно он умел нарезать ломтики этой великолепной розовой ветчины и круги колбасы, как быстро он шмякнул на прилавок кусок масла и сыра, а также табак для Оскара, не переставая любезно разговаривать с ними. Приятно покупать в лавке такого продавца, решил Расмус.
– Видно, лето уже кончилось, – сказал продавец, подавая Оскару табак. Потом он повернулся к Расмусу и сказал кое-что еще более приятное: – Как насчет того, чтобы съесть небольшую плиточку шоколада?
Не долго думая, он взял с полки шоколад, правда, одну из самых маленьких плиток, но все же это было замечательно! Шоколадка была в обертке из красной фольги. Он держал ее толстыми пальцами, а она блестела и переливалась.
– Пожалте, кушайте на здоровье!
Расмус взял шоколадку и снова поклонился.
– Ну, теперь ноги сами пойдут, будешь маршировать не хуже солдат Карла Двенадцатого! Поглядим теперь, хватит ли у нас денег на пиво и лимонад. И вроде бы все, что нам надо.
Был уже четвертый час, и они решили поскорее идти назад, в сосновую рощицу, и спокойно поесть.
Видно, весть о новом грабеже еще не просочилась. Городок казался таким тихим и мирным, улицы дремали, залитые лучами послеполуденного солнца, когда Оскар и Расмус шагали по Огатан.[3]
– Погоди! Как только люди узнают про то, что случилось, поднимется суматоха, – сказал Оскар. – Поди, этот шляпа-ленсман еще не нашел записку. Ему мало кинуть большой булыжник в окно. Видно, нужно, чтобы бомба бабахнула на весь свет, а не то он никак не очнется.
На берегу реки расположился постоялый двор, окруженный красивым садиком, где люди в это время дня пили кофе. За маленькими круглыми белыми столиками сидело много гостей.
– Знаю, что ты голодный, – сказал Расмусу Оскар, – однако придется нам здесь сыграть, если хотим и завтра разговеться. Вижу я, тут пятиэровиков будет целая куча, нельзя проходить мимо.
Он достал гармонику, и они остановились на приличном расстоянии от тех, кто пил кофе, позвякивая ложечками, и лакомился булочками с корицей и венскими слойками. Там сидели по большей части дамы, знатные дамы в широкополых шляпах, в платьях с рюшами и кружевами. Расмус залюбовался ими. Они были такие красивые и богатые, а ему так нравились красивые и богатые дамы! Как бы ему хотелось иметь вот такую же мать! Вот бы одна из них пожелала взять его в сыновья!
Он уже понял, что надежды на это мало. Они выжидательно смотрели на него. Но они хотели услышать его пение. Его и Оскара. Скорее Оскара. Поди, ни одна из них не подумала: «Этого мальчика я хочу взять в сыновья».
Расмус вздохнул. Но вот Оскар нажал на клавиши, и Расмусу пришлось затянуть:
Слыхали вы ужасную историю?
Вчера мне мой приятель рассказал,
что короля из Северной Америки
выстрелом убило наповал…
Расмус легко запоминал и слова, и мотив. Стоило им несколько часов походить по дворам, как он выучил наизусть все душераздирающие песни Оскара.
– Чоллихопчангчанг, фаллераланлей, – пел он, а глаза его разглядывали дам, выбирая, которую из них он хотел бы взять себе в матери. За ближайшим столиком сидела толстенькая тетя, которая, судя по всему, была здесь хозяйкой. Время от времени она отдавала приказания прислуживающим девушкам. Она мило болтала с двумя господами, сидевшими рядом за столиком. Видно, они ей очень нравились. Склонив голову набок, она смотрела им в глазки и смеялась без причины.
– Милый господин Лиф, берите еще печенья, – говорила она. – Позвольте, господин Лиандер, налить вам еще кофе.
Казалось, угождать им для нее было самое большое удовольствие на свете.
Господа, которых звали Лиф и Лиандер, были тоже очень нарядные и важные. На них обоих были белые соломенные шляпы, у обоих маленькие усики, у одного из них цветок в петлице.
– Чоллихопчангчанг фаллера, – пел Расмус, и его звонкий, высокий голос так красиво сливался с низким голосом Оскара.
И костюмы на них были нарядные, летние, узкие брюки… а ботинки у одного из них… верх из светлой кожи с кантом из черной лакированной, блестящей… Ботинки, которые…
…что короля из Северной Америки…
Расмус резко оборвал песню.
На ногах у господина Лифа те самые ботинки с лакированным кантом!..
Страх, который ему пришлось пережить утром, нахлынул на него снова. Он вспомнил плач фру Хедберг и звук страшных шагов, который он слышал, лежа за диваном. Это были ноги именно в этих ботинках, которые тогда так грозно приближались к нему. Он не мог петь, глядя на эти ботинки. Оскар сердито посмотрел на него, не понимая, в чем дело, почему он замолчал. Но это не помогло, Расмус петь больше не мог. Даже если господин Лиф был ни в чем не виновен и лишь по чистой случайности надел эти страшные, ужасные ботинки грабителя, все равно Расмус петь был не в силах. Он глядел на эти ботинки, и ему до того стало худо, что он даже не чувствовал больше голода.
– Послушай, Хильдинг, завтра мы начнем удить рыбку пораньше, – сказал второй господин, сидящий с ним за столом.
Хильдинг! Господина Лифа зовут Хильдингом! Его зовут так же, как грабителя, и ботинки на нем такие же, как у грабителя.
– Да, надо побыстрее использовать оставшиеся дни.
И голос у него такой же, как у того грабителя.
– Но ведь вы останетесь здесь хотя бы до конца недели? – взволнованно спросила толстая дама.
– Конечно. Нам здесь нравится.
Но Расмус не мог этого сказать про себя. Ему здесь вовсе не нравилось. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок. И, как только Оскар допел про короля из Северной Америки, он быстро схватил его за рукав и потянул отсюда.
– А что мы теперь будем делать?
Они снова лежали в песчаной ямке в сосновой роще. Окружающий мир Расмусу казался по-прежнему злым. Он отошел и спрятался за сосну, где его стошнило. Пища не хотела оставаться в желудке из-за всех этих волнений.
Оскар попыхтел трубкой, что-то обдумывая.
– Ничего не поделаешь, видно, придется мне идти к ленсману, ах-ах-ах! Сказать ему, мол, мне кажется, что два благородных господина ограбили фру Хедберг. Но как я смогу заставить ленсмана поверить в это? Как говорится, «это будет уже другая пятерка», – сказала старуха, написав цифру семь.
Он выколотил трубку и надел рюкзак.
– Ноги упираются, не хотят идти к ленсману. А хочешь не хочешь, идти надо.
– Да, сохрани нас Господи, – сказал Расмус.
Так говорила тетя Ольга в Вестерхаге перед приходом инспектора. А ведь ленсман-то пострашнее инспектора.
– Однако сюда я теперь приду не скоро. Сущая Ниневия[4] здесь, да и только. Куда лучше ходить по деревням, там у них воров нет.
В маленьком городке, который Оскар с некоторым преувеличением назвал Ниневией, за время их отсутствия произошли заметные изменения. Теперь на каждом перекрестке стояли люди, громко переговариваясь. Было видно издалека, что говорят они о чем-то важном, нетрудно было догадаться, о чем шла речь.
– Хотел бы я послушать, что они там болтают, – сказал Оскар. – Прежде чем идти к ленсману.
Он сунул Расмусу в руку пятиэровик.
– Возьми-ка вот монетку и купи кулек тянучек, да послушай, о чем там судачат, навостри уши-то.
– Я их не только навострю, а и махать ими стану, – засмеялся Расмус.
Он побежал по улице и остановился у бакалейной лавки. Глянув в окно, он увидел, что там полно народа. Это было ему на руку. Придется постоять в очереди, и можно будет послушать, о чем там толкуют. А после он купит тянучек. Полный радостного ожидания, он отворил дверь.
Минуту спустя он, запыхавшись, прибежал назад к Оскару. Лицо его было белым, как мел.
– Оскар, нам нужно бежать отсюда! Поскорее!
– С какой это стати? Хвосты нам, что ли, подожгли?
Расмус в отчаянии схватил за руку Оскара.
– Оскар! Анна Стина сказала ленсману, что это мы напали на них.
Оскар вытаращил глаза и покраснел от возмущения.
– Я? Да она меня и знать не знает. Ей даже не известно, как меня зовут.
– Она сказала, что пришел бродяга с гармошкой и что с ним был мальчишка. Он сперва поиграл на гармошке, а после вошел в дом и, угрожая револьвером, забрал изумрудное ожерелье фру Хедберг.
Оскар ударил себя по лбу кулаком.
– Ну и дрянь девка эта служанка. Будь она здесь, я запихал бы это вранье обратно ей в глотку. Ну а сама-то фру Хедберг что говорит?
– Она вроде бы помирает, ничего сказать не может, лежит, как мертвая. Доктор говорит, что сердце у нее бьется еле-еле…
Жилы на висках у Оскара надулись. От злости он покраснел еще сильнее и снова ударил кулаком по лбу.
– Стало быть, все у них идет как по маслу. Теперь служанка может врать, что ей вздумается, а ленсман, поди, верит каждому ее слову.
Расмус потянул Оскара за рукав.
– Оскар, пошли скорей отсюда!
– И не подумаем, – сердито ответил Оскар. – Я загоню в угол эту служанку при ленсмане, пусть тогда посмеет сказать, что это был я.
Вконец отчаявшийся Расмус сказал со слезами на глазах:
– Тебя ленсман заберет. Ты сам говорил, что он не верит бродягам. Тебя посадят в кутузку, и тогда…
Он замолчал, не в силах думать о том, что будет, если Оскара посадят в тюрьму.
Оскар, понятно, тоже был не в силах об этом думать. Злость вдруг разом как бы слетела с него. Он стоял опустив руки, огорченный и растерянный.
– Да… Если я сейчас пойду к ленсману, меня посадят, твоя правда. Скажи ему, что это Лиф и Лиандер, он станет хохотать до икоты.
– А еще эта дрянь служанка будет врать…
Оскар кивнул, подтверждая слова Расмуса.
– Точно. А фру Хедберг лежит, не в силах сказать ни словечка в защиту меня. Нет, пойди я сейчас к ленсману, мне тюрьма.
Он схватил Расмуса за руку.
– Пошли отсюда быстрее, пока не поздно!
Оскар пошел быстрым шагом, увлекая за собой мальчика.
– Если уже не поздно, – пробормотал он.
Удрать из здешних мест, где каждый человек готов был искать бродягу с гармошкой, было нелегко.
Но им повезло. Они пробрались задворками, быстро и тихо миновали городскую черту и пошли прочь по мирному и пустынному поселку.
– Мы удираем, как какие-нибудь злодеи и убийцы, – сказал Оскар, когда к нему наконец вернулся дар речи.
Расмус сбавил шаг. Он запыхался до того, что едва мог говорить.
– Оскар, ведь ты невиновный!
– Невинен, как невеста!
– И я тоже.
– Ясное дело.
Оскар оглянулся и бросил сердитый взгляд на городок, красные крыши которого выделялись на фоне летней зелени.
– Ниневия! – воскликнул он. – Хорошо, что мы снова топаем по дороге.
И Расмус согласился с ним от всего сердца. На дороге не было ни воров, ни бандитов, дорога была мирной. На обочинах росли подмаренник и купырь, а на лугах сладко пахло клевером. Солнце скрылось, стояла предгрозовая тишь. По небу уверенно, словно корабли, плыли серые пухлые тучи, а впереди, насколько хватало глаз, извивалась пустынная дорога. У горизонта, там, где земля и облака встречались, дорога уходила в небо.
– Куда мы идем? – спросил Расмус.
– В одно место, где можно будет спрятаться, – ответил Оскар. – Даю слово, такого места ты еще никогда не видал.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Деревня Эдебюн[5] стоит на берегу моря. Пять маленьких дворов ютятся в низине, зажатые серыми скалами и сами такие же серые, как эти скалы. Серый цвет, цвет бедности и седой древности. Когда к вечеру летнее небо темнеет, и море становится серым. Серые и тяжелые от дождя, висят облака над деревней, в которой никто не живет.
Сюда и пришли бродяги. Для того, кто хочет спрятаться, это самое подходящее место. Людей здесь нет, здесь царят лишь пустота, тишина, мрачное запустение.
– Оскар, а куда подевались люди, – спросил Расмус. – Ну, те, что здесь жили?
Оскар сел на камень. Он снял башмаки и носки и растопырил пальцы ног, наслаждаясь вечерней прохладой.
– Они уехали в Америку всем скопом. Много лет тому назад.
– А что, они не хотели здесь больше жить?
– Не хотели. Слишком бедно и убого жилось в этих домишках. Может, и рыбы в море стало мало. И земля не родила на скудных наделах.
Расмус кивнул, это он мог понять.
– Да, худо быть бедным. А купаться здесь здорово, – сказал он и одобрительно посмотрел вниз, на прозрачную, чистую воду. – Поди, в Америке у них таких пляжей нет.
– Ну да! Захотят купаться, так там у них, в Миннесоте, есть озеро с прозрачной водой.
Расмус улыбнулся. «Озеро в Миннесоте с прозрачной водой», как красиво! Ему самому хотелось бы когда-нибудь увидеть это озеро. И другие озера, и горы, и реки, какие есть на земле. Он попытался представить себе этих людей, как они бродили по Америке и искали это чистое озеро в Миннесоте. Может, они вспоминали свое море и скалы и думали, не живет ли кто-нибудь в их серых домишках на берегу.
– Пойду-ка погляжу! – сказал он и побежал к ближайшему дому.
Он хотел посмотреть, не оставили ли там что-нибудь те, кто уехал в Миннесоту.
Расмус заглянул через разбитое окно в убогую маленькую кухню с закопченными балками потолка и увидел перемазанный сажей открытый очаг. Подумать только, как давно варили здесь еду! Ему было жаль эти заброшенные дома, в которых никто не живет. Казалось, будто они ждали, чтобы кто-нибудь поселился в них, развел бы огонь в очаге, поставил кофейник на огонь, сварил бы детям кашу.
Он сбросил с подоконника осколки стекла и влез в дом. На полу лежали сухие листья и разный сор, старые половицы скрипели под его босыми ногами. Он подошел к очагу и заглянул в дымоход. Кто знает, когда здесь в последний раз горел огонь? А когда-то эта хижина была для кого-то родным домом. Вот если бы и сейчас было так и он смог бы поселиться здесь! Но ведь если бы здесь по-прежнему жили люди, он мог бы, как и все бродяги, лишь остановиться у дверей кухни. Тогда у них были бы свои дети, и им был бы ни к чему чужой мальчишка. Но ведь можно же помечтать…
Расмус подбежал к окну.
– Оскар, мы останемся здесь?
– Да, по крайней мере, на одну ночь, – крикнул сидевший на камне Оскар. – Мне что-то не глянется сейчас жить среди людей, осерчал я на них.
Расмусу понравились дома миннесотских стариков. Он бегал по их лестницам, сеням, кухням и маленьким горницам с низкими потолками. Он старательно выбирал дом и под конец остановился на том, который был лучше других защищен от непогоды и меньше всего пострадал от ветра и дождей.
Здесь тоже была маленькая тесная кухонька и низенькая горница, а на ветхий чердак вела крутая лесенка со скрипучими ступеньками. Но все же это был дом, и можно было вообразить, что это твое жилище. Можно было даже вообразить, что Оскар твой отец. И, если хорошенько постараться, можно даже представить себе, будто он вовсе не бродяга, а богатый торговец. Жены торговца здесь, к сожалению, не оказалось, но ведь можно вообразить, что она ненадолго уехала, ну, например, в Миннесоту и скоро вернется в голубой шляпке с перьями на голове и кружевным зонтиком в руке. Она вернется такая красивая и привезет ему и Оскару хорошие подарки. И они, все трое, будут жить вместе, богатые, очень богатые и счастливые.
Но ведь в доме должна быть мебель. Стол и диваны, как у фру Хедберг, ковры и занавески.
Его желание раздобыть мебель было столь сильным, что она должна была бы прямо-таки сама по себе вырасти из пола. Вообразить стол красного дерева и цветастый диван в этой голой комнатушке было не под силу даже Расмусу.
Тут он вспомнил, что в одном месте у дороги есть большая свалка. На свалки люди выбрасывают много всякой всячины. Он решил сбегать туда, посмотреть, нет ли там чего-нибудь подходящего, что может послужить мебелью.
Расмус вернулся с пустым ящиком из-под сахара и двумя ящиками из-под маргарина. Он решил вымыть хорошенько в море ящик и приспособить его вместо стола.
Но сначала нужно было подмести пол. Он наломал веток и, как умел, вымел мусор. Потом внес свой стол, поставив на него букет цветов в бутылке вместо вазы, у стола поместил стулья – ящики из-под маргарина, а занавески и ковер оставалось только вообразить.
Оскар пошел в лес за еловым лапником, чтобы спать на нем, а когда вернулся, Расмус крикнул ему:
– Неси сюда постельное белье!
Воображение у Оскара было небогатое, но все же он догадался, что вошел в нарядную комнату. Стоя у дверей с охапкой еловых веток, он старательно вытер ноги.
– Да, тут надо сначала хорошенько высушить копыта, а уж после входить. Скажи только, где мне постелить пуховые перины – здесь или в гостиной?
– Клади здесь, – ответил Расмус и показал на угол комнаты.
Оскар послушно постелил из лапника постель. Расмус был доволен. Зеленые ветки так украшали комнату, они служили и постелью, и ковром. Комната и в самом деле стала уютной.
– Хорошо, что ты успел навести здесь порядок, – сказал Оскар. – Того и гляди пойдет дождь.
И не успел он это сказать, как в самом деле полил дождь. Он барабанил по треснутым стеклам, стучал по крыше. За окном стемнело. Но Расмусу было хорошо. Когда за окном льет дождь, в доме кажется еще уютнее.
– Может, нам перекусить немного, – несмело предложил он.
Днем они успели торопливо поесть на обочине дороги, но уже успели проголодаться. А раз в комнате есть стол, почему бы не воспользоваться им? У Оскара осталась почти вся еда, которую они купили у Хультмана. Он достал из рюкзака хлеб, масло, сыр, ветчину и колбасу и выложил все это на ящик из-под сахара. Они сидели на ящиках из-под маргарина и ели, прислушиваясь к шуму дождя.
«Никогда не забуду этого, – подумал Расмус. – Никогда не забуду, как хорошо нам было здесь, когда мы ели, а за окном шумел дождь».
Он не смел сказать Оскару, что вообразил себе, будто это их настоящий дом. И уж, понятно, никак не мог признаться, что представил себе, будто Оскар – богатый торговец, а его жена в голубой шляпке с перьями куда-то уехала. Держа в руке бутерброд с колбасой, он мечтательно поглядел на своего приятеля-бродягу и сказал:
– Подумай, Оскар! А что, если бы ты был моим отцом и мы жили бы вместе?
– Хорошо было бы! Отец-бродяга… лучше не придумаешь! Верно? – ответил Оскар и откусил большой кусок хлеба.
Расмус задумался. Конечно, ему хотелось, чтобы его родители были богатые и красивые. Бродяга это, конечно, не Бог знает что. Ах, если бы Оскар был красивым торговцем!
Дождь прекратился так же внезапно, как начал идти. Бродяги наелись досыта и улеглись спать в углу на еловых ветках. Оскар достал кусок одеяла, в который была завернута гармошка, и укрыл им Расмуса, чтобы тот не замерз.
«Мой папа, – подумал Расмус. – Он укрывает меня красным шелковым одеялом. Ведь моя мама в Миннесоте и не может меня укрыть. Она купается там в озере с прозрачной водой и пишет письма домой: „Я скоро вернусь и привезу кучу дорогих подарков. Укрывай Расмуса хорошенько на ночь, бери красное шелковое одеяло. Да, да, я скоро приеду“».
За окном стало совсем темно. С моря подул ветер. Пока шел дождь, ветер затаил дыхание, а теперь подул с новой силой. Волны яростно плескались, ветер трепал и гнул низкорослые березки на берегу. Стены потрескивали, а разбитые стекла стонали и вздыхали. Где-то поблизости без конца хлопала дверь. Оскару это надоело.
– Я вижу, тут не поспишь спокойно!
И Расмусу не нравились эти шорохи и вздохи. Ему было страшно. Вытаращив глаза, он лежал в углу, уставясь в полумрак, словно испуганный зверек.
– Подумать только! А вдруг здесь водятся привидения!.. – шепнул он. – Может, они придут и заберут нас…
Но Оскар и не думал пугаться.
– Когда они заявятся, передавай им от меня привет. Пусть проваливают в море, а не то, мол, Божья кукушка сделает из них винегрет.
Но Расмуса его слова не успокоили.
– Тетя Ольга видела однажды собаку без головы, а из шеи этой собаки вырывался огонь…
Оскар зевнул.
– У этой тети Ольги, видно, тоже башки нет. Нет на свете никаких привидений.
– А вот и есть, – возразил Расмус. – Знаешь, что говорит Петер-Верзила? Мол, если в полночь обежать вокруг церкви двенадцать раз, явится черт и заберет тебя.
– И правильно сделает черт. Чего ради бегать вокруг церкви среди ночи? Надо быть чокнутым. Пусть тогда пеняет на себя.
Оскару не хотелось больше говорить о привидениях. Его клонило ко сну. Расмус тоже был сонный, хотя он успел поспать немного на пригорке в сосновой роще. Он бы с удовольствием заснул, но эти шорохи и вздохи не давали ему спать. Оскар вскоре захрапел, а Расмус лежал в темноте и прислушивался.
И вдруг он услыхал голоса. Да, да, он в самом деле услыхал голоса!
Конечно, старые дома могут вздыхать ночью на ветру. Но тут послышались голоса, стало быть явились привидения. С жалобным стоном Расмус кинулся к Оскару.
– Оскар! Привидения явились! Я слышу их голоса!
Сонный Оскар сел на еловой постели.
– Голоса?.. Какие еще голоса?
Сон слетел с него. Он прислушался. Да, Расмус был прав. Где-то рядом слышались голоса.
– Ну и ну! – прошептал Оскар. – Никак опять придется отправляться к ленсману.
Он подполз к окну, встал на колени и беспокойно уставился в темноту. Расмус тоже припал к окну. От испуга он стал кусать ногти.
– Самое время забрать деньги и смыться, – сказал кто-то, стоявший совсем близко от окна. И голос этот вовсе не походил на голос ленсмана.
– Положись на меня, – ответил другой, и этот голос Расмус узнал.
Голос Хильдинга Лифа Расмус узнал бы из тысячи голосов.
Расмус вцепился в руку Оскара, сжал ее изо всех сил. Лиф и Лиандер были здесь, рядом, стояли у окна. Их он боялся больше, чем привидений и ленсмана.
И тут они вошли в дом! Караул! Вот они уже в кухне. Расмус слышит, как скрипят половицы у них под ногами. Что делают они здесь поздней ночью? Неужто нигде на свете нельзя спрятаться от этих грабителей?
Дверь из красивой комнаты Расмуса в кухню была полуоткрыта, и можно было расслышать каждое их слово.
– Я думаю, ждать дольше опасно, – сказал другой, по имени Лиандер. – Я буду сматывать удочки.
– Ну-ну-ну! – ответил Лиф. – Ни к чему нервничать, так можно все испортить. Не дело сматываться сразу после того, как старуха лишилась ожерелья. Неужели ты не понимаешь? Мы никогда не были в Сандё, ясно тебе? Совесть у нас чиста. Кто станет жить две недели на постоялом дворе в нескольких милях от Сандё, если он замешан в этом деле? Это-то ты соображаешь?
– Неужели не соображаю? Ты твердил мне это по меньшей мере четырнадцать раз. И все же я хочу взять деньги и отвалить, а не то мы тут досидимся со своей чистой совестью, покуда хорошенько не вляпаемся.
– Будет по-моему, – заявил Лиф. – Мы возьмем деньги в субботу утром и спокойно отвалим двухчасовым поездом. Тогда ни один черт не будет соваться со своими дурацкими идеями о пропаже ожерелья и прочего барахла.
Похоже было, что они вынули несколько досок. Потом Лиф тихонько, но с восторгом сказал:
– Сердце радуется при виде такой кучи денег!
На мгновение наступила тишина, потом Лиф добавил:
– Мне думается, ожерелье стоит пять-шесть тысяч, не меньше.
– И все же я охотно избавился бы от него, – ответил Лиандер. – В Сандё все прошло гладко, но это дело с Анной Стиной мне не нравится. Гуляй со своими старыми, завалящими невестами, но делать с бабами дела!.. Этого я не признаю.
– Трусишь? – с презрением спросил Лиф.
– Не то чтобы я трусил… просто не нравится мне все это. Что будет, если старуха очнется?
– Не очнется. Хватит с нее, она уже пожила на этом свете.
– Если… говорю я. Если она очнется и расскажет, что было на самом деле, а ленсман прижмет Анну Стину и заставит эту дуру сказать правду про этого бродягу. А когда он поймет, что про бродягу она наврала, ему понадобятся лишь какие-то пять минут, чтобы выжать из нее всё про нас с тобой. А еще через пять минут ему будет ясно всё и про наши делишки в Сандё.
– Спокойно! – сказал Лиф. – Ты трендел об этом целый день, эту песню я устал слушать. Анна Стина вовсе не чокнутая. К тому же старуха больше не разинет пасть.
Лиандер недовольно хмыкнул.
– И тайник для денег здесь классный, – продолжал Лиф. – Хранить их здесь гораздо лучше, чем зарыть в лесу. Легко найти. И к тому же сюда никто не ходит.
– Если только ты не заглянешь сюда до субботы.
Лиф разозлился.
– Ты что, не доверяешь мне?
Лиандер хихикнул и сухо сказал:
– «Ты что, не доверяешь мне?» – спросил Лис курицу и откусил ей голову. Я доверяю тебе настолько же, насколько ты доверяешь мне, разве непонятно?
Расмус с силой сжал руку Оскара. Больше он был уже не в силах терпеть. Это было ужасно, хотя интересно. Подумать только, есть на свете люди, которые желают другим смерти. И эти ужасные, жестокие грабители сейчас так близко от них, всего в нескольких метрах. Ему захотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда. И в то же время хотелось остаться и посмотреть, что же будет, его охватила жажда приключений. Он навострил уши и услышал, как снова стукнули доски, закрывая тайник. Ну, погодите! Посмотрим, что будет, когда они уйдут!
– Ну что, пойдем? – спросил Лиандер.
– Пойдем, – ответил Лиф.
Расмус было вздохнул с облегчением, но тут Лиф сказал вдруг нечто ужасное:
– Я только поищу свою трубку, я ее забыл где-то здесь. По-моему, я положил ее в комнате на окно.
«В комнате» означало, конечно, там, где лежали скорченные в углу Оскар и Расмус. Расмус прижался к Оскару, голова у него кружилась от страха. Он чувствовал, как у Оскара напряглись мускулы рук, и понял, что он готовится драться… Но ведь у грабителей есть револьверы… Видно, для бродяг настал последний час!
Быстрые шаги приближались, дверь распахнулась и свет карманного фонаря забегал по комнате. А посреди комнаты стояла мебель Расмуса. Но луч света быстро пробежал по ящику из-под сахара. Видно, грабителю не показалось странным, что он стоит здесь. Он не вскрикнул, не удивился. А что бы он сделал, если бы увидел Оскара и Расмуса! Они забились в угол и ждали. Мышцы Оскара напряглись еще сильнее. Но тут…
– Да она здесь лежит, твоя трубка, – послышался голос Лиандера из кухни. – На этом окне.
Лиф быстро повернулся. Опасный луч света погас, и грабитель исчез, не заметив лежащих в углу бродяг. Это было просто чудо, потому что даже в самом темном углу не было полной темноты. Быть может, тот, кто ищет маленькую трубку, способен не заметить двух больших бродяг.
– Слепундра! – сказал Расмус, когда грабители ушли.
Он осмелился говорить, лишь когда они исчезли в ветреной ночи.
– Пошли, – сказал Оскар и взял свой карманный фонарь. – Пошли поглядим на этот распрекрасный тайник, который так легко найти. Силы небесные! До чего же это интересно!
Они бросились в кухню, Расмус был сам не свой от волнения. Он представил себе огромную сокровищницу, полную пятиэровиками.
Луч фонарика шарил по голым половицам. Оскар осмотрел каждую половичку, попробовал ногой, крепко ли сидит.
– Здесь этот тайник!
Он быстро вытащил неприбитую половицу возле очага, осветил фонариком пустоту под ней. Там была квадратная дыра, и в ней лежал пакет, аккуратно завернутый в клеенку. Он развернул его.
– Ой! – воскликнул Расмус.
Там лежали плотно уложенные красивые пачки сто – и тысячекроновых бумажек, зарплата рабочих завода в Сандё. Пятиэровых монет здесь не было, но по испуганным глазам Оскара Расмус понял, что это тоже деньги.
– Надо же, сколько денег есть на свете, – сказал Оскар. – А я этого даже не знал.
Он радостно вздохнул.
Ожерелье тоже лежало, золотая цепь, а на ней висели большие зеленые камни.
– Подумать только, теперь фру Хедберг получит назад свое ожерелье. Если только она жива…
Оскар стал перебирать пальцами драгоценность.
– Я надеюсь, что она жива, что я спою ей еще раз «В каждом лесу свой ручей», а она даст мне тогда пятьдесят эре.
– Завтра, – сказал, сияя от радости, Расмус, – завтра мы пойдем к ленсману и отдадим ему деньги, а потом отнесем фру Хедберг ожерелье.
Оскар покачал головой.
– О нет, этого мы делать не станем. «Все нужно делать хитро!» – сказала баба, ловя вошь пальцами ног.
– А как же нам быть тогда? – спросил Расмус.
– Я больше не стану совать нос в это осиное гнездо. Не стану связываться со служанками, которые нахально врут, и слушать всякую чушь вроде: «Оскар, что ты делал в четверг?» Нет, мы перепрячем все это в другое место и напишем ленсману новое письмо. Мол, будьте любезны, заберите денежки, а не то они пропадут. А после мы с тобой пойдем снова бродяжничать. Пусть ленсман сам доводит дело до конца, ему за это платят. А я не собираюсь ходить у него на подхвате.
Оскар взял рюкзак и начал укладывать в него пачки денег.
– Только бы ленсман не схватил меня, когда я понесу на спине эту половину государственного банка. Ведь тогда мне влепят пожизненное заключение.
Он взял ожерелье и надел его в шутку на шею Расмуса со словами:
– Дай-ка я украшу тебя. Будешь хоть разок в жизни нарядным красавцем, Сейчас ты похож на царя Соломона во всем его великолепии. Хотя веснушек у тебя побольше, чем у него.
И фонарик осветил царя Соломона с тощими руками и ногами и зелеными изумрудами на шее.
– Да, и волосы у меня к тому же прямые, – сказал он с огорчением.
Он дернул ожерелье. Ему хотелось поскорее снять его. Но он не успел.
Потому что голоса послышались снова!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
– Быстрее, – прошептал Оскар. – Бежим отсюда!
Они выбежали в сени. Но было уже поздно. Голоса раздавались теперь у входных дверей. Путь им был отрезан.
– Быстрее на чердак!
Оскар пихнул Расмуса впереди себя на узенькую крутую лесенку, по которой мальчик так весело бегал днем. Теперь он спотыкался, как больной, и он в самом деле чувствовал себя больным, больным от страха. Ведь те двое уже распахнули дверь и вошли в темные сени.
Оскар и Расмус остановились, замерли на лестнице. Они не смели шевельнуться, едва дышали, чтобы не выдать себя. Расмус со страхом уставился на две темные тени внизу, превратившие его жизнь в кошмар! Ах, как он ненавидел их!
– Ты прав, не было никаких ящиков, когда мы были здесь в прошлый раз.
Это был голос Лифа. Вот он рванул дверь в кухню.
– И у тебя не хватило ума сообразить, что дело неладно, увидев, что сюда притопала целая фабрика ящиков, – зло заметил Лиан дер. – Неужто тебе не ясно, что сами прийти сюда они не могли?
– Да я только после об этом подумал, – ответил Лиф. – Знаешь ведь, как бывает, смотришь на какую-нибудь вещь и будто видишь ее и не видишь. И вдруг чуть погодя… бац! Тебе приходит в голову: «Откуда, черт возьми, взялись эти ящики?»
– Видишь и не видишь! В нашей профессии такого позволить нельзя. Теперь придется забирать отсюда деньжата!
«Ха! Деньжата уже отсюда перебрались», – подумал Расмус. Несмотря на страх, он ликовал. Но секунду спустя его ликованию пришел конец. Из кухни послышался яростный вопль, потом Лиф завопил:
– Скорее! Бежим за ними! Они не могли уйти далеко!
Они бросились в сени, свирепые, как разъяренные собаки, рванули дверь и стали искать неведомого врага, отнявшего у них добычу, чтобы найти его и разорвать на куски. На полпути к двери Лиф резко остановился.
– Стой! – крикнул он. – Надо сначала поглядеть, не прячутся ли они в доме. Здесь, внизу, нет никого. Может, они на чердаке?
Он побежал вверх по лестнице и наткнулся прямо на кулак Оскара, взвыл и рухнул вниз в объятия Лиандера. Расмус, стоя за широкой спиной Оскара, тоже взвыл. Он взвыл потому, что Лиандер направил на них револьвер и голосом, дрожащим от злости, сказал:
– Сделай хоть один шаг, и я стреляю!
Тут и Лиф успел подняться на ноги. Луч его фонарика осветил двоих на лестнице. Увидев царя Соломона во всем его великолепии, он ахнул.
– Ожерелье у сопляка на шее!
Грабители уставились на бродяг, не веря своим глазам.
– Беги, Расмус! – крикнул Оскар. Он стоял, рослый, широкоплечий, загораживая узкую лестницу. – Беги! – рявкнул он громовым голосом.
И Расмус побежал. Словно загнанная крыса, он юркнул вверх по лестнице на маленький ветхий чердак, где ветер раскачивал со скрипом пустые рамы. За окном была крыша пристройки. Он перемахнул через подоконник, прошел по крыше. Прыгать он умел. До земли было несколько метров, и он прыгнул. Он сейчас прыгнул бы даже с колокольни. Расмус слегка ушиб колени, но едва почувствовал это, ведь он был крысой, за которой гналась кошка. Он успел услышать, как Лиф подбежал к углу дома, готовый застрелить его, и побежал так, словно дело касалось жизни и смерти. Да так оно и было, он понимал это.
Ах, все вы, уехавшие в далекую Миннесоту! Если бы знали вы, что случилось этой ночью в вашей серенькой деревушке у моря! Здесь бежит между избами испуганный мальчонка с изумрудами на шее, а за ним гонится грабитель. И некому помочь мальчишке. Ведь серые домишки стоят заброшенные, молчаливые, окна их пустые и мертвые. Ничья ласковая рука не распахнет дверь в бурную летнюю ночь. Ничей ласковый голос не крикнет в открытое окно: «Иди сюда, мы спрячем тебя!»
Нет, этот босоногий мальчишка в полосатой сине-белой рубашке и заплатанных штанишках из домотканого сукна должен рассчитывать только на свои силы. И он бежит как оголтелый, пытаясь спрятаться за ближайшим домом. Когда-то его называли домом Пера Андерса, но мальчишка, бегущий по этой деревушке много лет спустя, после того как Пер Андерс уехал в Америку, этого не знает. На секунду он останавливается, сердце у него отчаянно колотится. Он пытается сообразить, в какую сторону лучше бежать. Времени на раздумье у него нет. Его преследователь уже завернул за угол. Ветер треплет его волосы, это уже не важный господин в соломенной шляпе, а отчаянный грабитель, которому нужно догнать мальчишку, догнать во что бы то ни стало.
Расмус бежит, охваченный паническим страхом. Он бежит быстро, но у его преследователя ноги быстрые, и бежит он еще быстрее. Вот грабитель уже догоняет его. Расмус поворачивает голову и видит, как мелькают его длинные ноги, как развеваются его волосы на ветру.
Возле двора Пера Андерса расположен двор Карла Нильса с целой стайкой пристроек. Расмус останавливается за старой столяркой Карла Нильса. Он стоит, не шевелясь, и со страхом ждет своего врага. И вот враг появляется. Но он пробегает мимо. Он не замечает мальчишку, прижавшегося к стене столярной. У Расмуса есть секунда, чтобы отдышаться.
Но вот кошка снова видит крысу. Лиф видит, как Расмус бежит назад, к дому Пера Андерса, и пускается вдогонку. Расмус бежит, задыхаясь, но не останавливаясь ни на секунду. Лиф еще довольно далеко, но все же Расмусу от него не уйти. Он должен поскорее где-нибудь спрятаться. Вот дом Пера Андерса… Расмус врывается туда. Силы небесные, где спрятаться в совсем пустом доме?
Здесь есть дровяной ларь. Многие ребятишки играли когда-то в прятки в доме Пера Андерса. Они залезали в ларь и, лукаво ухмыляясь, захлопывали крышку. Но никто из них не сидел в нем с замирающим от страха, отчаянно бьющимся сердцем, как этот мальчик, ожидающий, что в любую секунду безжалостные руки могут вытащить его из этого укрытия. Мышь оказалась захлопнутой в мышеловку. Если Лиф найдет его здесь, он пропал.
И вот является Лиф. Расмус слышит, как стучат его шаги по кухонному полу. Грабитель уже здесь. Вот-вот он откроет крышку ларя. Но, видно, Лиф никогда не играл в прятки. Он вбегает в комнату, выскакивает оттуда в сени, поднимается по лестнице на второй этаж, потом карабкается на чердак, кричит и ругается. Он знает, что мальчишка где-то здесь, в доме.
Но Расмус уже выбрался из чулана и бежит прочь. Он надеется, что сумел обмануть Лифа, он молит Бога, чтобы грабитель оставил его в покое.
Но Лиф видит из окна чулана, что босоногий мальчишка бежит по двору и как мелькают его тоненькие, словно палочки, ноги.
В три прыжка и грабитель спустился с лестницы, и вот он снова неотступно преследует Расмуса.
Сейчас они мчатся по улице старой деревушки. Когда-то по этой улице мирные волы возили овес на гумно Пера Андерса и сено Карла Нильса, а летними вечерами ребятишки играли себе преспокойно, катая по длинной деревенской улице колесо. Никогда еще никто не бежал здесь, спасая свою жизнь. А сейчас бежит по этой улице босой мальчишка, а за ним гонится грабитель. Но вот улица кончилась, и Расмус бежит вниз, к морю. Неужто парнишка собирается броситься в воду? Грабитель прибавляет ходу, ему не терпится закончить поскорее эту погоню.
Впереди полуразвалившаяся пристань и ветхий, накренившийся лодочный сарай.
Расмус бежит по мосткам, и доски гнутся под его ногами. Под ногами Лифа они гнутся еще сильнее. Но Лиф торжествующе улыбается, наконец-то мальчишка попался. Бежать по мосткам пристани, что может быть глупее. Ведь назад ему путь отрезан. Сейчас он схватит мальчишку, если только тот не прыгнет в воду и не утонет.
Возле сарая мостки заворачивают направо.
Расмус бежит по качающимся мосткам. Рубашка вылезла у него из брюк и развевается парусом. Сине-белая рубашка – последнее, что видит Лиф до того, как мальчишка исчезает за лодочным чуланом.
Доски трещат под ногами Лифа. Вот-вот… наконец-то этот упорный мальчишка получит по заслугам! Лиф, не снижая скорости, заворачивает за угол.
Гулкие шаги Лифа внезапно замирают. Раздается лишь сильный всплеск. Он не успевает даже выругаться, как его накрывает соленая волна. Он пытается выкрикнуть ругательство, но у него получается только: «плл… буль…».
Какое-то мгновение Расмус почти счастлив, кое-чему он все же научился в Вестерхаге. Не только окучивать картошку, но и ставить подножки.
Кашляя и шипя от злости, Лиф показывается на поверхности воды. Купаться ему почему-то не хочется, хотя здесь отличное место для купания. Злой, как паук, влезает он на мостки, и Расмус, чуть не плача, понимает, что от этого безжалостного человека не избавиться. И все же он будет пытаться. Будет бежать, пока не упадет замертво. Его сердце стучит как бешеное, вот-вот разорвется.
Он мчится назад по мосткам, через двор Карла Нильса к дому Пера Андерса. Этот бег кажется ему страшным сном. Он оторвался от своего преследователя, и все же ему не уйти от своего мокрого, разъяренного, беспощадного врага.
Вот впереди картофельный погреб Пера Андерса. Расмус заглядывал в него, когда осматривал весь этот двор. Он еще постоял здесь, воображая, будто там у него пятьдесят мешков картошки. Мол, можно напечь сколько хочешь картофельных оладий.
Вконец измученный Расмус вваливается в темный погреб. В нем теплится отчаянная надежда, что Лиф еще не очень близко и не заметил, как он сюда влез, что ему не придет в голову искать его в погребе. Надежда на это слабая, и теплится она недолго.
Вот он уже слышит, как кто-то берется за вставленный в замок большой ключ. Лиф врывается в погреб. Злой, промокший, он готов разорвать паршивого мальчишку…
Но в Вестерхаге Расмус научился не только подставлять ножку. Он научился караулить у двери. Когда противник вбегает, очертя голову, нужно быстро выбежать из комнаты за его спиной. Так Расмус и сделал. Он быстро, как ласка, выскользнул из погреба и в панике, хлопнув дверью, повернул ржавый ключ в замке. Лишь услыхав рев за дверью, он понял, что сделал. Дрожа от страха, но торжествуя, он понял, что запер своего врага в погребе Пера Андерса. Правда, что этот погреб принадлежал когда-то Перу Андерсу, он, конечно, не знал.
Теперь ему так не хватало Оскара, что он едва не плакал. Ноги у него дрожали. Он до смерти устал. Ему так хотелось скорее найти Оскара, прямо-таки сердце щемило. А вдруг Оскар уже убит?..
Он осторожно и как мог быстро прокрался к «своему» дому. Он осторожно подобрался к нему, ведь он не знал, где находится Лиандер и где Оскар.
Уже светает. Скоро над старой деревней переселенцев в Миннесоту взойдет солнце. В эту ночь здесь никто не смог уснуть.
Расмус ложится на живот и ужом подползает к кухонному окну. Потом он медленно встает на колени и заглядывает в пустое окно, в котором уже давно нет стекол.
Совсем близко от окна, спиной к Расмусу, стоит Лиандер. А у очага, подняв руки вверх, стоит Оскар. В руке у Лиандера револьвер, а рюкзак Оскара лежит у ног бандита.
– Ну, стреляй! – говорит Оскар. – Одним бродягой больше на земле, одним меньше, какая разница.
– Не сомневайся, у меня пальцы так и чешутся, чтобы пристрелить тебя, – отвечает Лиандер. – Да только я не хочу огорчать ленсмана. Ведь ему так хочется засадить тебя в тюрягу за грабеж в Сандё. Известно это тебе? И за то, что ты обокрал фру Хедберг.
– Подумать только, что на свете есть такие свиньи, как ты, – спокойно ответил Оскар. – А что, если я расскажу ленсману, что вы с Лифом за «фрукты»?
На глазах у Расмуса выступили слезы. Он знал, что ленсман ни за что не поверит бродяге, ведь Оскар сам ему это говорил.
Лиандер грубо расхохотался.
– Ну, ну! Давай попробуй.
– А разве ты не говорил недавно, что боишься, мол, вдруг фру Хедберг очухается и расскажет кое-что. Например, то, что Анна Стина наврала. Подумай, а что, если старушка все-таки очнется?
– Не очнется, – сказал Лиандер сдавленным голосом. – После того что случилось здесь прошлой ночью, чувствует мое сердце, фру Хедберг никогда не очухается. Ни Анна Стина, ни мы рисковать не станем.
Расмус сжал кулаки. Изо всех злодеев на свете Лиф и Лиандер хуже всех. Было ясно, что Лиандер, говоря о фру Хедберг, опять задумал что-то худое.
– Пеняй на себя, олух, – продолжал Лиандер. – Зачем тебе было совать нос не в свое дело? Так тебе и надо, пусть ленсман посадит тебя. Между прочим, это не так уж страшно, в тюрьме вовсе не так уж плохо, скажу я тебе.
– Понятно, ты, поди, не раз там сидел, тебе лучше знать. А уж я постараюсь сделать все, чтобы ты испробовал это еще раз.
– Да ты еще глупее, чем я думал, – сказал Лиандер. – Ты что, не понимаешь, ведь сам туда загремишь, как только попытаешься нас ущучить. Если в твоей башке есть хоть капля ума, ты отвалишь отсюда поскорее и никогда больше не сунешь нос в эти края.
– И дрожать при каждой встрече с полицейским, – с горечью воскликнул Оскар. – И как только земля держит таких скотов, как ты и Лиф. До чего же мне охота задать тебе прямо сейчас хорошую трепку!
Стоя на коленях у окна, Расмус кивнул. Да уж, было бы здорово, если бы Оскар отлупил Лифа хорошенько. Ведь Оскар сильный, как бык, гораздо сильнее Лиандера. Но ведь у Лиандера этот ужасный револьвер, нацеленный на Оскара. Если бы только не этот револьвер…
На земле возле окна лежал обломок доски. Даже не сознавая хорошенько, что он делает, Расмус схватил его. Как во сне, не раздумывая, он быстро поднял доску и изо всех сил ударил Лиандера по правому локтю. Лиандер взвыл от боли и от злости, а револьвер, описав красивую дугу, упал на кухонный пол. С радостным рычанием Оскар бросился на Лиандера, и они покатились по полу. Расмус со страхом смотрел на них. Он подпрыгнул от волнения и грыз ногти. Он никогда не мог спокойно смотреть, как люди дерутся.
А тут они дрались так, что только пыль стояла столбом. Лиандер был тоже сильный, и они со стонами катались по полу. Каждый из них старался схватить револьвер.
Револьвер!.. Расмус опомнился. Револьвер! Лиандер ни за что не должен схватить его.
Расмус бросился в кухню, ноги у него дрожали. Пол в кухне ходил ходуном. Они катались, как бешеные, размахивая руками, пиная друг друга ногами, просто некуда было ступить. Лиандер тянул руку к револьверу, подвигаясь к нему все ближе и ближе.
Расмус поддал эту поганую черную штуковину с такой силой, что она отлетела в угол. Потом он взял ее дрожащими руками. Эта штука была такая противная, что он держал ее в руке с отвращением. Расмус продолжал смотреть и смотреть, как они катались по полу, стонали и колошматили друг друга.
Сжимая револьвер, Расмус помчался к мосткам на берегу. Его тошнило, но думать сейчас об этом было некогда. Он стоял, всхлипывая, и смотрел на качающиеся под ветром ветви берез. Солнце только что поднялось над островками в море, гребни волн сверкали и переливались. Чайки проснулись. Они летали над старой деревней и кричали, как будто им тоже было страшно. Нет, им нечего было бояться. Страшно было лишь одному ему. Он так устал, что ему хотелось лечь и умереть. Но еще ему хотелось избавиться от револьвера. С плачем он побежал по камням, ветер чуть не валил его с ног. Но все же он добрался до пляжа уехавших в Миннесоту. Он посмотрел на револьвер с гримасой отвращения и швырнул его в сине-зеленую воду.
Едва он успел это сделать, как тут же пожалел. Ведь револьвер мог понадобиться Оскару для защиты. Но было уже поздно. Револьвер лежал на дне в рыбьем царстве, на десятиметровой глубине, и будет лежать там всегда.
Расмус потащился назад по прибрежным камням. А навстречу ему шел Оскар. Волосы у него были взлохмачены, одежда растрепана, рюкзак на спине, выражение лица ожесточенное и в то же время довольное. При виде Оскара Расмусу еще сильнее захотелось плакать, но он с силой глотнул, загнав глубже ком в горле.
– Уходим отсюда, быстро!
– А где Лиандер?
– Лиандер прилег вздремнуть у очага, а куда подевался Лиф?
– Я запер его в картофельном погребе, – устало ответил Расмус.
Оскар поглядел на него, широко улыбаясь.
– Да ты у меня герой! В самом деле, я вижу, ты не из трусливых.
– Ну да, я ужас как боялся, – сказал Расмус и заплакал. – Лиф скоро выберется оттуда, дверь погреба прогнила.
– А куда ты дел револьвер?
– Бросил его в море, – ответил Расмус и заплакал еще сильнее.
Ведь теперь Оскар разозлится на него. Лиф выберется из погреба, и Оскару очень пригодился бы этот револьвер.
Но Оскар не разозлился. Он только кивнул и пошутил:
– «И так сойдет», – сказал мужик, у которого горели волосы. Какие из нас с тобой стрелки! Однако надо поскорее убираться отсюда.
Расмус вздохнул. Поторапливаться он был не в силах. Он ничего не в силах был делать и умоляюще посмотрел на Оскара.
– Сейчас я ничего не могу делать. Могу только спать.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
И вот он снова в Вестерхаге. Сейчас придет фрёкен Хёк и велит ему рвать крапиву. Ведь его разбудило кудахтанье кур, знакомое надоедливое кудахтанье этих глупых куриц, которых он терпеть не мог.
Расмус осторожно открыл глаза. Да, в самом деле, рядом с ним вышагивали какие-то курицы. Но это были вовсе не белые легорны, каких держали в Вестерхаге, а совсем незнакомые маленькие пестрые. А он сам лежал на полу в комнате, которую раньше никогда не видел. Здесь был открытый очаг, а перед очагом сидел Оскар и пил кофе с маленькой седой старушкой в клетчатом переднике. Они наливали кофе в блюдечки, дули на него, пили и беседовали.
– Да уж, ясное дело, жаль бродяг. Ведь им приходится всю жизнь мотаться по дорогам, – сочувственно сказала она. – И на небо-то они не попадут.
– Ну, уж это, Крошка Сара, ты загнула! – возмутился Оскар. – Ты думаешь, что попадешь на небо только за то, что всю жизнь просидела у плиты? Смотри, как бы не просчитаться!
Старушка сунула в беззубый рот кусочек сахара и многозначительно покачала головой.
– Поживем – увидим, – ответила она. – Поживем – увидим!
Расмус пошевелился, ему хотелось, чтобы Оскар заметил, что он проснулся. Но маленькая старушка первая это заметила.
– Тебе, верно, тоже охота выпить кофейку? – спросила она, глядя на него добрыми, наивными глазами. – Кофе да хлебушка. Тебе еще надо съесть много караваев, прежде чем вырастешь.
Оскар засмеялся.
– Знаешь ли ты, что этот паренек настоящий герой? – сказал он, кивнув в сторону Расмуса. – Всем героям герой, вот что я тебе скажу. Но хлебца ему уж точно надо поесть.
Тут Расмус вспомнил. Он вспомнил эту ночь, когда ему пришлось, хочешь не хочешь, стать героем. У него до сих пор болело все тело.
Но, как он пошит к Крошке Саре, Расмус не помнил. Он только смутно помнил, как Оскар нес его на руках, а над ними с криками махали крыльями чайки.
Расмус оглядел комнату, где куры расхаживали с таким видом, точно это был их курятник. Комната была бедная, убогая, грязная. Но до чего же славно было здесь очутиться. На огне уютно кипел трехногий кофейник, рядом сидел Оскар и спокойно посмеивался.
Крошка Сара налила Расмусу кофе в синюю чашку с отбитой ручкой. Потом она взяла хлебный нож и отрезала ему здоровенный ломоть ржаного хлеба.
– Масло получишь в другой раз, – сказала она, – сегодня у меня его нет.
Расмус взял хлеб. Он был липкий, с темной непропеченной полоской. Но Расмусу нравился непропеченный хлеб, он обмакнул его в кофе и стал есть. Было ужасно вкусно.
– Крошка Сара добра к бродягам, – продолжал Оскар. – Она уж точно попадет на небо.
Крошка Сара кивнула.
– Но сначала пусть сходит к ленсману. Уж ты не откажи, снеси ему письмо поскорее.
Крошка Сара озадаченно почесала затылок. Ее голова походила на клубок белой шерсти.
– Однако говорить я с ним не буду, – испуганно сказала она. – Ни словечка ему не скажу. Только подам письмо и уйду. А не то он велит мне переселяться в богадельню.
Оскар успокаивающе похлопал ее по плечу.
– И не надо ничего говорить. Отдай письмо, и этого довольно. Будем надеяться, что все тогда уладится.
Крошка Сара никак не могла успокоиться. Она, как ребенок, боялась неизвестной опасности.
– Ох, как мне неохота идти. Но пастор говорит: «Будьте добры к бедным». А Оскар беден.
Оскар засмеялся, видно ему нравилось быть бедным.
– Ах-ах-ах, Крошка Сара, будь ко мне добра. Я беден, как вошь.
Крошка Сара горестно потрясла головой.
– Только сперва я должна покормить кур.
– Ах-ах-ах, будь добра и к курам!
Крошка Сара поманила пестрых куриц и исчезла за дверью.
Оскар поглядел на Расмуса, который сидел на грязной постели, расстеленной на полу, и допивал из кружки последние капли.
– Кофе в постели, не худо! – воскликнул Оскар. – Но сейчас я хочу рассказать тебе, что я сделал, покуда ты тут храпел. Я написал ленсману целый роман.
Он достал из кармана пиджака сплошь исписанную бумажку и протянул ее Расмусу.
– Ты хочешь, чтобы я это прочитал? – спросил Расмус.
– Да, сделай милость.
Расмус взял бумажку и стал читать. Писать красиво Оскар, прямо скажем, не умел. Пожалуй, у него получалось еще хуже, чем у Расмуса.
«Я ничево не зделал. Я невинен как невеста. Нет вовсе ничево: Пусть ленсман знает что в Сандё деньги украли два типа. Звать их Лиф и Лиандер. А живут они на постоялом дворе если ищо не съехали оттуда. Тетушку Хедберг ограбили то же они хотя служанка врет на меня а я тут непричем. Я невинен как невеста. Я только стаял и пел возле ее дома. В каждом лесу свой ручей. Спрасите тетушку Хедберг если она не померла. Проганите Анустину а нето тетушке Хедберг не жить. Вить у этих людей стыда нету. А ожирелье я спрятал и деньги тоже такую кучу денег я отрадясь не видывал. Прачитайте втарую бумашку чтоб знать где я их спрятал нето они пропадут. Письмо принесет вам Крошка Сара. Сам я не смею. Никто не верит брадяги а сам я пайду дальше. Хачу быть свабодным раз я невинен как невеста и ничего не зделал.
Остаюсь ваш Счастливчик
Оскар
Не оставляйте Анустину адну с тетушкой Хедберг».
Расмус свернул бумажку и отдал ее Оскару.
– А где ты спрятал деньги? – спросил он.
– В потайном месте. Не спрашивай где. Пусть ты и всем героям герой, но я не хочу впутывать тебя по уши в это дело. Узнаешь в другой раз. Я написал об этом ленсману на другой бумажке, которую вложу в это письмо.
«В другой раз я узнаю это, и хлеб мне маслом намажут тоже в другой раз», – подумал Расмус.
Они лежали на пригорке за домом Крошки Сары и ждали. Оскар не хотел уходить, прежде чем узнает, что ленсман и в самом деле получил письмо. Но Крошка Сара все не возвращалась. Ее не было уже четыре часа, и Оскар начал волноваться.
– Да уж, из этих чокнутых старушонок плохие почтальоны! – сказал он. – Кто знает, что ей придет в голову!
Но Расмусу нравилось лежать и отдыхать. Он снова поспал. Потом они немножко перекусили. Солнце грело жарко, сосны, защищавшие от ветра домишко Крошки Сары, источали запах смолы, белый кот старушки ласкался к Расмусу, мурлыкая. Все было прекрасно.
Глядя на кота, Расмус вспомнил свой сон. Ему приснилось, что у него есть кот, только черный, такой же, как котенок фру Хедберг. Он всю жизнь мечтал иметь свою собственную зверюшку, и Гуннар тоже. Они с Гуннаром часто толковали об этом. Но Гуннар говорил, что в приюте детям не разрешалось заводить никаких животных, разве что насекомых в голове. Правда, их тоже заводить не позволялось, фрёкен Хёк тут же являлась с частым гребнем.
Но этой ночью Расмусу приснился маленький черный котенок, его собственный. Он кормил его селедкой с картошкой. Такую еду кошки едят только во сне. Вспомнив, какой хорошенький был этот котенок, Расмус рассмеялся.
– Ты чему это смеешься? – спросил Оскар.
– Мне приснилось во сне, что мой кот на окне…
– Мне приснилось во сне, что мой кот на окне! – передразнил его Оскар. – Я гляжу, ты сочиняешь стихи, складно выходит.
– А ты знаешь, что ел мой кот? – спросил Расмус.
– Поди, полевок.
– Вовсе не полевок, а селедку с картошкой. Он был такой хорошенький…
– Котята не едят селедку с картошкой, – заметил Оскар.
– А мой ел.
Они помолчали немного, глядя на верхушки сосен. Расмус держал на руках кота Крошки Сары.
– Мне приснилось во сне, что мой кот на окне… – напел Оскар.
…уплетает селедку с картошкой!.. – подхватил Расмус и весело хихикнул.
Оскар подумал немного и пропел:
Хочешь верь, хочешь нет,
Но мой кот на обед
ест картошку с…
…соседнею кошкой! – 
с восторгом крикнул Расмус. – Оскар, да у нас получилась почти что песня.
– Это и есть песня, – ответил Оскар и, достав гармошку, стал подбирать мелодию, которую только что пропел.
Так, продолжая ждать Крошку Сару, они играли и пели без конца свою кошачью песенку:
Мне приснилось во сне,
что мой кот на окне
уплетает селедку с картошкой.
Хочешь верь, хочешь нет,
но мой кот на обед
ест картошку с соседнею кошкой.
Надо же, как легко сочинять песни! Расмус решил насочинять их много-много. Про кошек и собак, а может, даже про ягнят. Конечно, они не такие занимательные, как «Для тебя я убила дитя» или «Послушайте ужасную историю», но ведь нельзя же все время петь про убийства! После кошмарных ночных приключений с Лифом и Лиандером он был сыт ужасными историями.
Но вот пришла Крошка Сара. Вид у нее был очень довольный.
– Ленсмана дома не было, – сказала она, кротко улыбаясь беззубым ртом. – Он куда-то отправился ловить жуликов. А мне ждать было некогда, кто знает, когда он вернется!
– А ты все-таки отдала письмо? – с тревогой спросил Оскар. – Кому-нибудь из полицейских?
Крошка Сара виновато покачала пушистой головой.
– А мы-то сидели здесь так долго и ждали тебя, – сказал Оскар. – Что же ты делала все это время?
– Да я торопилась назад, – заверила их Крошка Сара. – Я только попила кофе у Фии Карл Исак. – А что, в письме было что-то важное?
Старушка стояла в клетчатом платочке на голове и в полосатом переднике и пощипывала листики черной смородины с куста, будто была занята делом и ей недосуг думать о письме.
Оскар вздохнул.
– Да нет, Крошка Сара, не очень важное. Вижу, ты точно попадешь на небо.
– А я-то писал это письмо кровью сердца, – сказал Оскар позднее, по дороге к Фие Карл Исак, чтобы забрать потерянное письмо. Они были почти у цели, уже показался дом Фии у дороги, и вдруг, словно из-под земли, перед ними выросли двое полицейских. Это были те же самые полицейские, что и в прошлый раз.
Оскар разозлился. Таким злым Расмус его еще не видел. И неудивительно, полицейские вели себя с ним так, словно это был не безобидный бродяга, а самый отъявленный негодяй на свете.
– Забери у него револьвер! – крикнул один.
Они оба бросились к нему и начали его обыскивать.
– Нет у меня никакого револьвера и никогда не было! – заорал на них Оскар. – Даже в детстве у меня не было пистолета-хлопушки, хотя я со слезами клянчил его у мамаши.
Их повели в контору ленсмана. Один из полицейских стал что-то писать про них на бумаге, а другой стоял и держал Оскара, будто тот собирался бежать.
Расмуса никто не держал. Да этого и не требовалось, потому что мальчик изо всех сил прижался к Оскару. Что за собачья жизнь! Ни минуты покоя. То грабителей бойся, то ленсмана, то полицейских!
Но Оскар не боялся. Он разозлился.
– Я хочу говорить с ленсманом! – крикнул он и стукнул кулаком по столу под носом у полицейского, который сидел и писал.
– Ленсман в гостях на обеде и придет на службу только завтра утром, – сказал державший его полицейский.
– На обеде! В гостях! – завопил Оскар. – А я, невинный, как невеста, должен стоять здесь.
– Это мы уже слышали, – сказал тот, кто писал. Его звали Бергквист, во всяком случае так называл его второй полицейский. – Ты до того заврался, что сам веришь своим словам, – продолжал Бергквист. – Но на этот раз ты здорово влип. И хорошо, таких, как ты, нельзя оставлять на свободе.
Оскар застонал от злости, потом повернулся к полицейскому, который держал его, и спросил, указывая на Бергквиста:
– Можно мне назвать его бараньей башкой, или за это штраф?
– Будь спокоен, получишь и штраф! Давай-ка лучше успокойся и скажи, как тебя зовут, Бергквисту надо записать.
– Оскар. А тебя как звать-то?
– Меня? Андерссон, но это к делу не относится. А фамилию свою назови?
– Она тоже к делу не относится. Зови меня просто Оскаром, за это штрафа не будет.
Андерссон ухмыльнулся, видно он был добрее того, кто писал.
А Бергквист состроил кислую мину и сказал:
– Это что еще за тон? Изволь отвечать как положено!
– Изволь катиться подальше! – ответил Оскар и обратился к Андерссону: – Неужто мне, в самом деле, нельзя назвать Бергквиста бараньей башкой? Правда, что меня за это оштрафуют? А если я встречу настоящую баранью башку и назову его Бергквистом, за это меня никто не засадит?
Он громко расхохотался, наклонился над столом, посмотрел в упор в глаза Бергквисту и сказал с нажимом:
– Бергквист! Настоящий Бергквист, вот ты кто!
Бергквист побагровел и сказал Андерссону:
– Посади его во второй номер, а завтра ленсман поубавит ему спеси!
Андерссон взглянул на Расмуса.
– А что с этим делать?
И тут Бергквист сказал что-то ужасное:
– Он убежал из Вестерхаги, отвезем его назад.
Перед Расмусом разверзлась пропасть, все беды и печали мира нахлынули на него черной волной. Вернуться в Вестерхагу? Значит, конец всему. Да, для него жизнь кончена! Оскара он потеряет, его посадят в тюрьму. А его самого они запихают в приют, куда он ни за что не хочет. Ни за что на свете он не хочет там жить, ни за что!
Мгновение Расмус стоял, уставясь на Бергквиста широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Но от него сочувствия ему ждать не приходилось. В отчаянии он огляделся по сторонам в поисках выхода. Ведь должен же быть какой-то выход!
В открытое окно широкой полосой врезалось солнце, полоса света падала на пол и освещала мрачную контору ленсмана. Это была золотая дорога, которая вела к свободе.
Расмус не раздумывал, не помня себя, он бросился наутек, как зверек, бегущий из неволи. Он слышал, как ему кричат вдогонку, но не остановился, чтобы расслышать их слова. Быстро, как молния, помчался он по пустынной улице. Накануне он ехал по ней в телеге с молочными бидонами, но теперь он этого не помнил. Мысли перемешивались у него в голове, он просто бежал под гору к маслобойне, как испуганный кролик, прыгал по нагретым солнцем булыжникам, не глядя ни вправо, ни влево. Бежал, ничего не видя, не зная, куда бежит.
Людей на улице не было. Но возле самой пивоварни сюда из переулка свернули двое. Расмус не заметил их, пока не столкнулся с ними. Он чуть было не ткнулся головой в живот одному из них. Этот человек грубо схватил его за плечи и остановил.
– Полегче на поворотах! – сказал Лиф. – С тобой-то нам и охота потолковать.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
– Да, сейчас мы с тобой побеседуем! – рявкнул Лиф и потащил его за высокий забор, окружавший маслобойню. Там не было ни души, и Расмус оказался здесь беспомощной добычей.
Лиф с силой потряс его за плечи.
– Отвечай быстро, не то будет худо. Где твой приятель, этот бродяга?
– Оскара забрали в полицию, – устало ответил Расмус.
Он уже устал бояться, а убить его все же они, поди, не посмеют.
Лиф и Лиандер молча переглянулись. Видно, они были напуганы еще сильнее, чем Расмус.
– Он влип, – сказал Лиандер. – Да, Хильдинг, ты знаешь, на кого он будет валить вину. Пора нам смываться отсюда быстрее ветра.
Лиф удержал Расмуса железной рукой.
– Говори быстро, при себе были деньги у Оскара, когда его взяли?
Расмус не мог догадаться, лучше сказать «да» или «нет», и потому промолчал. Но Лиф стал сильно трясти его, будто думал, что ответ застрял у мальчишки в горле и нужно вытряхнуть его оттуда.
– Что он сделал с деньгами?
– Спрятал их, – ответил Расмус. – В потайном месте. Я не знаю где.
– Хильдинг, нельзя терять время! – нервно сказал Лиандер.
– Помолчи, – оборвал его Лиф. – Ясное дело, он будет во всем винить нас. Но если мы смоемся, это будет для нас то же самое, что признаться ленсману, мол, мы виноваты. Нет, остынь, тут как никогда нужна выдержка.
Он повернулся к Расмусу:
– При тебе допрашивали Оскара?
Расмус покачал головой.
– Ленсман еще не допрашивал Оскара, он обедает в гостях. Ушел на целый день.
Лиф радостно свистнул.
– Понятно, ведь фру Русен празднует пятидесятилетие. Слава Богу! Значит, ленсман весь вечер просидит на постоялом дворе и допрашивать не будет. Ну а завтра может быть уже поздно.
Он наклонился к Лиандеру и что-то шепнул ему на ухо. Расмус не расслышал его слова. Они долго шептались у него над головой, и потом Лиф сказал:
– Послушай-ка, карапуз, что ты скажешь, если мы вытащим для тебя Оскара из кутузки?
Расмус с недоумением уставился на него. Ясное дело, он больше всего на свете хотел, чтобы Оскар был на свободе. Но чтобы Лиф и Лиандер хотели освободить его?! Этого он никак не мог понять. Неужто в них есть хоть что-нибудь хорошее? Может, они пожалели его потому, что он остался один? Внезапно он почувствовал себя таким одиноким! При мысли о том, как ему одиноко без Оскара, на глазах у него выступили слезы, и он тихо пробормотал:
– Да, спасите Оскара, будьте так добры.
Лиф больно ущипнул его за шею.
– Мы ужасно добрые, будь уверен. Только навостри уши, слушай, что я тебе говорю, и запоминай. Во-первых, ты пойдешь к Оскару и все ему расскажешь.
Расмус испуганно посмотрел на него.
– Не могу, они меня схватят и отправят назад, в приют.
Лиф потерял терпение.
– Будешь делать, что мы тебе говорим! Как только стемнеет, ты прокрадешься к Оскару. Тюрьма находится в маленьком доме во дворе у ленсмана.
– А если там караулят полицейские? – спросил Расмус.
– Никто там не караулит. Они заперли Оскара и ушли. А ты можешь подобраться к окну с решеткой на задней стене.
Расмус кивнул. Это не так уж страшно. Ради Оскара он готов был на все.
– И ты скажешь ему, что мы придем и выпустим его сегодня ночью. Дядя Лиандер большой мастер по отпиранию замков.
– Не болтай лишнего, – грубо оборвал его Лиандер. – Мы придем и выпустим его, но при одном условии, понятно?
– Да, значит, вот какое дело, – продолжал Лиф. – Пусть гонит все деньги, ясно? Нам срочно надо сменить климат, а на это нужны деньжата.
– А если Оскар не согласится? – с испугом спросил Расмус.
– Ему достанется ожерелье, – сказал Лиф. – Пусть не говорит, что мы поступаем не по совести.
Видно, эти люди не знали Оскара. Они думали, что Божью кукушку можно подкупить ожерельем. Они, конечно, думали, что он забрал деньги и ожерелье для себя. Нет, они не знали Оскара.
– А вдруг он все-таки не захочет? – повторил Расмус.
Лиф разозлился.
– Я понимаю, что ума у него мало, но не круглый же он идиот! Спроси у него, может, он собирается сидеть там долгие годы? Ведь винить во всем станут его, а не нас. Так ему и скажи. Уж я сумею его убедить. И между прочим, нечего и спрашивать Оскара, хочет он этого или нет. Один револьвер он у нас свистнул, но мой-то при мне остался, и я прихвачу его нынче ночью, так ему и скажи.
Расмус получил еще кучу наставлений. Ему было велено спрятаться за поленницей дров во дворе маслобойни и лежать там до вечера. Ни за что не показываться на улицах, чтобы не влипнуть. И он сам, и Оскар не должны говорить, что знают Лифа и Лиандера.
– Ты пойдешь туда, как только начнет темнеть, – приказал Лиф. – Когда сделаешь, что мы тебе велели, вернешься сюда и будешь ждать нас. Мы придем за тобой в двенадцать ночи.
– Но я есть хочу, – сказал Расмус. Он сунул руку в карман и достал две пятиэровые монетки, которые Оскар дал ему. – Можно я схожу и куплю на них пару булочек?
– Никуда ты не пойдешь! Давай сюда деньги!
Лиф схватил монетки, и они оба ушли. Расмус сидел за поленницей, сам не свой от возмущения. Что за проклятые бандиты! Им бы только грабить и грабить, час от часу не легче! Грабеж в Сандё был подлый, разбойный. Обокрасть фру Хедберг – поступок еще подлее. Но отобрать у него монетки – подлость неслыханная!
Но он плохо знал Лифа. Через пять минут тот вернулся, протянул мешочек и сказал:
– На, ешь! И сиди тихонько за поленницей, не двигайся с места до поры.
И он исчез. Расмус долго смотрел ему вслед. Странные, однако, эти жулики. То они гонятся за тобой, как дикие звери, то несут тебе булочки!
Он открыл мешочек и заглянул в него. Тут он еще сильнее удивился. Там было пять булочек с корицей, каждая по две эре. Всего на десять эре. А кроме этого было сахарное печенье и пряники. Это Лиф купил уже на свои деньги. На мгновение Расмус готов был даже похвалить Лифа. По крайней мере, не придется умирать с голоду в этой тюрьме.
Да, ведь он сидел почти что в тюрьме, в тесном промежутке между поленницей и забором, похожим на узкий и длинный тюремный коридор. Правда, с двух сторон здесь есть выход, заключенные из него могли бы и убежать. Тюрьма должна быть хорошенько заперта.
Он взял несколько поленьев, заложил ими оба прохода и стал воображать, будто он и вправду узник Эльвборгской крепости, как тот человек в песне Оскара:
…в железной клетке я сижу теперь.
Ах, я несчастный узник, бедный зверь!..
Но, видно, не так уж страшно сидеть в тюрьме, ему даже нравилось здесь.
В заборе была небольшая дырка. Он поглядел в нее, не подплывут ли сюда украшенные цветами гондолы. Но увидел лишь булыжники пустынной улицы. Тогда он стал исследовать поленницу и тут услышал звуки, от которых его прямо-таки бросило в жар. Внутри поленницы раздавался слабый писк. Он пригляделся и увидел в пустоте между поленьями птичье гнездо.
– Ой-ой-ой! – прошептал Расмус. – Ой-ой-ой!
В гнезде было три птенца, они были живые и пищали. Крошечные, живые, ну просто чудо! Он долго стоял, не шевелясь, и чувствовал себя самой счастливой птицей из всех птиц в этой крепости. Он сел на землю рядом с гнездом и открыл пакет с булочками. Жаль, что не было воды запить их, у него пересохло в горле.
Видно, тут были люди, которые жалели бедных птичек, запертых в крепость. На столбе ворот маслобойни стоял кувшин с молоком. Видно, какая-то забывчивая работница купила молоко и оставила его.
Расмус помедлил немного, пытаясь решить, как сильно человека должна мучить жажда, чтобы он мог выпить чужое молоко. Ведь все равно на этой жаре оно скоро прокиснет. Вряд ли хозяйка молока рассердится, если он отопьет немножко, прежде чем оно превратится в простоквашу.
До чего же вкусно было запивать булочки с корицей, сахарное печенье и пряники молоком! Он наливал молоко в крышку кувшина, макал в него булочки, потом понемножку отпивал, из крышки, стараясь пить как можно меньше, лишь бы не есть всухомятку. Правда, его немного мучила совесть, но все же он пытался оправдаться. Мол, раз двое опасных негодяев заперли его здесь, должен же кто-нибудь позаботиться о том, чтобы он не умер от жажды.
Он накормил и птенцов намоченными крошками булочек. Они склевывали крошки с его ладони маленькими клювами, и это было так приятно. Эти хорошенькие птички были единственными друзьями несчастного узника, томящегося за решеткой темницы. Весь мир давным-давно забыл про беднягу, лишь одни пичужки подбодряли его своим щебетанием, сохраняя ему верность. Они останутся с ним до смертного часа.
Думая об этом, он всплакнул. Потом он снова превратился в Расмуса и заплакал еще сильнее, потому что ему так не хватало Оскара.
Потом, стоя возле тюрьмы, он услышал знакомый голос Оскара из-за окна с решеткой и, отчаянно всхлипывая, зашептал в темноте:
– Оскар, ты должен позволить им выпустить тебя отсюда. Не могу же я оставаться совсем один.
– Ой-ой-ой! – огорченно воскликнул Оскар. – Пойми же, не могу я связываться с ворами!
Расмус продолжал долго всхлипывать.
– Но ведь мы можем после уйти отсюда и бродяжничать… Ведь у меня нет никого, кроме тебя!
– Ясное дело, нет. А вот окаянный ленсман сидит себе в гостях. Но я доберусь до него, если даже мне для этого придется опрокинуть эту тюрягу!
Он заревел, как зверь:
– Идите сюда, все Бергквисты, каждая баранья башка, которая только меня слышит! Идите сюда, а не то переверну вверх дном эту кутузку! Хочу говорить с ленсманом!
Расмус даже подпрыгнул от страха. Он огляделся в поисках, куда бы спрятаться. Здание тюрьмы от сада ленсмана отделяла сухая канава, через которую был перекинут мостик, чтобы ленсману было ближе ходить из своего желтого дома в контору. Расмус залез под мостик и слушал, как Оскар беснуется в своей камере.
– Позовите сюда ленсмана, вам говорят! Слышите вы меня, глухие тетери? Я хочу сделать признание, немедленно!
В желтом доме ленсмана было темно. И в конторе его тоже не было света. Видно, Бергквист и Андерссон тоже ушли на вечеринку. Во всяком случае, на крики Оскара никто не пришел. И под конец он заорал:
– Тогда пеняйте на себя, если я сбегу нынче ночью!
Услышав эти слова, Расмус вздрогнул. Оскар все-таки собирался бежать. Вот это здорово! Расмусу было наплевать, что будет с деньгами, с ожерельем и со всем на свете, лишь бы Оскар снова зашагал вместе с ним по дороге.
Два часа спустя они уже снова шагали по дороге. Но за ними как две темные тени шли Лиф и Лиан дер. У Лифа в руке был револьвер.
Лиф был прав, говоря, что Лиандер большой мастер открывать замки. Ему понадобилось всего лишь пятнадцать минут, чтобы выпустить Оскара. А Лиф в это время стоял на стреме. Расмус тоже стоял на карауле, а Лиф железной рукой держал его за шиворот. Ни полицейские, ни ленсман так и не появились.
– Да, пусть они теперь пеняют на себя, – повторил Оскар.
На спящий городок уже опустилась ночь, все спали, будто на свете вовсе не было никаких воров. Лишь на постоялом дворе царило веселье. Когда они тихонько ступали по пустынной улице, направляясь в сторону таможни, до них долетали звуки гармошки.
Вот они снова приближались к домику Крошки Сары.
– Где ты спрятал деньги? – шепотом спросил Расмус.
– Скоро увидишь, – с горечью ответил Оскар.
Они наконец пришли. Вот в сумерках летней ночи показался домишко Крошки Сары, окруженный кустами смородины и старыми яблонями. Крошка Сара сладко спала и знать не знала, что какая-то странная процессия, распахнув калитку ее садика, прокралась мимо домика и поленницы дров и углубилась в густой лесок.
В этом лесу, неподалеку от опушки, возвышался огромный каменистый курган. Откуда он взялся, никто не знал. Если он и был остатком древности, то был на него мало похож – просто большая груда камней!
Подойдя к кургану, Оскар остановился, потом обернулся и со злобой посмотрел на Лифа и Ли-андера.
– Вот оно что, так вы здесь, ученички воскресной школы, а я-то боялся, что потерял вас по дороге.
– Об этом не печалься, – ответил Лиф, – нас ты так просто не потеряешь.
Он держал заряженный пистолет наготове. Увидев это, Оскар сделал гримасу.
– Уж стрелять-то ты, верно, не станешь, не люблю шума.
– Не стану, просто дождусь, когда ты отдашь нам деньги и уберешься подальше, – спокойно сказал Лиф.
– Ах-ах-ах! И где же это я их спрятал?
Оскар надвинул кепку на глаза и почесал затылок.
– Где-то здесь, – продолжал он и широким жестом показал на всю груду камней.
– Мы не собираемся играть в искателей кладов, не надейся, – огрызнулся Лиф.
Лиандер дрожал от волнения.
– Давай-ка пошевеливайся! Дело спешное, не ясно тебе, что ли, бычище туполобый?
Небо над верхушками деревьев начало бледнеть, и в тусклой, предрассветной рани лицо Лифа казалось усталым и изможденным. Он яростно пыхтел сигаретой и дергался.
– Ну, долго нам еще ждать?
Оскар вздохнул и сказал, обращаясь к Расмусу:
– Пусть ленсман пеняет на себя. Ты можешь подтвердить, я сделал все, что мог.
– Да! – ответил Расмус.
Ему было очень жаль Оскара. Какая досада, что деньги заберут грабители. Одно утешение, что ожерелье останется у Оскара и что теперь, когда все эти страхи улетучатся, они снова будут бродяжничать. И если даже фру Хедберг уже не поправится, ее дочка в Америке хотя бы получит красивое ожерелье своей матери.
Оскар поднялся на курган. Лиф и Лиандер следовали за ним по пятам. Расмусу казалось, что они смотрят на Оскара жадно, как шакалы. Расмус замерз до того, что его бил озноб, но он не спускал с Оскара глаз.
– Да, это здесь, – сказал Оскар и начал разбирать камни. Он кидал булыжники, и они скатывались вниз. Гулкий, противный стук камня о камень нарушал тишину леса.
Лиф и Лиандер стояли за спиной Оскара. Они, вытаращив глаза, следили за каждым его движением и судорожно глотали от напряжения. И вот на свет Божий снова показался пакет, завернутый в клеенку. Лиф и Лиандер дружно кинулись на него.
– Подавитесь своим награбленным добром! – воскликнул Оскар и плюнул, скорчив презрительную гримасу.
– А ну-ка сосчитай деньги! – крикнул Лиандер. – Он мог припрятать кое-что для себя!
– Вошь ползучая, вот ты кто! – сказал Оскар и снова плюнул.
Лиф отдал револьвер Лиандеру и принялся считать. Он уселся на камни и стал считать сотенные и тысячные бумажки. У Расмуса потемнело в глазах. Ожерелье тоже лежало в пакете, и Лиф засунул его в карман.
– Послушай-ка, – сказал ему Оскар. – Ожерелье тебе ни к чему, дай-ка мне его.
– Да, мы хотели отдать его тебе, – ответил Лиф, – да только я передумал. Не получишь ты никакого ожерелья!
– Ты что, спятил? – завопил Лиандер. – Не понимаешь, что ли! Ведь это единственный способ заставить его молчать. Тогда он уж точно будет нашим соучастником. Отдай ему ожерелье, сказал тебе!
– Соучастником?.. Да катитесь вы подальше! – крикнул Оскар. – Не собираюсь я связываться с бандитами и ворами. Просто отдам ожерелье фру Хедберг, ясно вам, ворюги?
Лиф и Лиандер переглянулись. Наступило зловещее молчание.
– Слыхал, что он говорит? – спросил Лиф. – Этим ему пасть не заткнешь.
– Да уж не надейтесь. С вами заодно я не буду ни за что на свете! Пока жив.
– Пока жив, не будешь! – подхватил Лиандер и бросил на Оскара взгляд, который заставил Расмуса задрожать еще сильнее. – Ясное дело, пока жив! Однако есть другой способ заставить тебя замолчать. Понятно?
Он поднял револьвер.
– Не стреляй! – крикнул Лиф. – Ты точно спятил!
– Дурак буду, если не выстрелю! Тут у нас двое лишних свидетелей, и я собираюсь оставить их на могильном кургане.
Он снова поднял револьвер. И тут Расмус дико закричал:
– Не стреляй!
И бросился, не помня себя, к Оскару. Он обхватил руками его ноги и отчаянно кричал:
– Не стреляй! Не стреляй!
И тут раздался выстрел. Он все-таки прогремел. Но пуля вылетела не из револьвера, который был нацелен на Оскара. Она вылетела из другого оружия и со страшной силой выбила из рук Лиандера револьвер, который перелетел через весь курган.
– Оскар, ты убит? – взвизгнул в страхе Расмус.
– Да нет, не убит я! – ответил Оскар.
Он уставился в чащу леса. Это оттуда раздался выстрел. Кто-то прятался за густыми елями.
Лиф и Лиандер, оба побледневшие, тоже смотрели в ту сторону. А увидев, что оттуда выходят полицейские, побледнели еще сильнее. Полицейские вышли из леса с оружием в руках. Они бросились к бандитам, прыгая по камням.
– Я протестую! – заорал Лиф, когда на его руках защелкнулись наручники. – Я протестую!.. Этот бродяга… Это на него надо надеть наручники! Взгляните, пожалуйста, на этот пакет, завернутый в клеенку! Это он его здесь закопал!
– Поберегите свое красноречие! – сказал ленсман.
Он внезапно тоже появился на кургане и пронзительно глядел на Лифа и Лиандера. Оскар в отчаянии схватил его за руку.
– Ленсман! Клянусь, я невинен, как невеста!
Ленсман кивнул.
– Да, Оскар, я целых полчаса стоял за елкой и знаю, что ты невинен, как невеста.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
– И как же все это случилось? – спросил Оскар.
Он сидел на стуле для посетителей в конторе ленсмана, в его личном кабинете. Ленсман пригласил его туда и угостил дорогой сигарой, которую достал из ящика на столе.
– Как это вы, господин ленсман, ухитрились появиться в самый нужный момент? – спросил Оскар, попыхивая сигарой.
За спиной Оскара стоял Расмус. Он вдыхал с удовольствием прекрасный аромат, но съеживался, стараясь быть как можно меньше и незаметнее. Ему хотелось, чтобы ленсман забыл о его присутствии.
Правда, ленсман был к ним добр. Ведь он явился вовремя и спас им жизнь. Остаток ночи они спали у него в желтом доме, а утром его служанка накормила их в кухне завтраком. А сейчас он сидел за столом и записывал все, что Оскар рассказывал ему про Лифа и Лиандера. К тому же он угостил Оскара сигарой. Хоть он и добрый, а все же в его власти отсылать мальчиков в приют, не спросив, хотят они того или нет. Поэтому Расмус старался стать незаметным и не попадаться ему на глаза.
– Я получил твое письмо, Оскар, – объяснил ленсман. – Вчера поздно вечером. Я сидел на постоялом дворе. Как раз, когда подали кофе с пуншем, мне сказали, что кто-то желает поговорить со мной. Я велел сказать, что занят и не могу прийти. Лучше бы я этого не говорил. Потому что вдруг притащилась эта ядовитая старуха Фиа Карл Исак.
– Фиа Карл Исак, – повторил Оскар. – Я никак не думал, что это Фиа Карл Исак…
– Да, да, именно Фиа Карл Исак, маленькая, можно сказать, ядовитая старушка. Я сидел за столом, а она вошла и подала мне письмо. «Не дело сидеть за столом без толку за большую зарплату и не делать ровно ничего!» – сказала она и объяснила, что нашла это письмо. На полу у себя в сенях.
– Ах, эта Крошка Сара, – пробормотал Оскар.
– Она поняла, что речь идет о чем-то важном, ведь она прочитала письмо. И велела мне лишь принять меры.
– Фие надо дать медаль, – сказал Оскар.
– Да, и тебе, Оскар, надо дать медаль, – продолжал ленсман. – Я был глуп и несправедлив, поверив служанке фру Хедберг, что им угрожал револьвером бродяга. Но, как только я получил письмо, понял, что Оскар невиновен. Я не такой дурак, чтобы не признавать своих ошибок.
Довольный Оскар кивнул.
– Да, да. «Теперь я тоже могу видеть», – сказала баба, отрезав себе веко. Хорошо, что под конец все выяснилось.
Он выдувал целые клубы дыма, а Расмус вдыхал его. Сигары пахли чем-то вкусным, господским. Он не сводил глаз с ленсмана и не переставал думать о приюте, хотя слушать ленсмана было так интересно.
Ленсман поблагодарил Оскара за то, что тот предупредил его, рассказал ему все про Анну Стину.
– Прочитав письмо, я помчался к фру. Хедберг и, оказалось, пришел вовремя. Ведь как раз вечером накануне она пришла в себя. И хотя я не думал, что Анна Стина способна на самое худое, но все же надежнее было арестовать ее.
– Как вы считаете, господин ленсман, поправится фру Хедберг? – с беспокойством спросил Оскар.
– Надеюсь, что поправится. Я только что был у нее и отдал ожерелье. Могу сказать, что она обрадовалась.
– Значит, в следующий раз она опять даст мне пятьдесят эре, – сказал Оскар. – А что, Анну Стину арестовали?
– Конечно. Как раз, когда мы привели ее в тюрьму, Оскар убегал оттуда. Мы втроем пошли за ним следом, Бергквист, Андерссон и я.
– Этот Бергквист – баранья башка, – сказал Оскар.
– Может, ты и прав, но он лучше всех в полиции стреляет из револьвера. Может, ты, Оскар, заметил это прошлой ночью?
– Да, ни одна баранья башка не являлась на подмогу как раз вовремя.
Он поднялся со стула.
– Стало быть, я теперь свободный и могу уйти, когда захочу?
– Ясное дело. И вместе с этим толковым парнишкой из Вестерхаги…
Ленсман посмотрел на Расмуса.
Расмус не стал ждать, что ленсман скажет дальше. Несколько секунд, и он оказался у двери, выскочил из дома и помчался во всю прыть. Но, услышав позади крик: «Подожди меня, Расмус!», он оглянулся и увидел бегущего к нему Оскара с подпрыгивающим рюкзаком на спине.
– Не позволяй ему забрать меня! – крикнул, задыхаясь, Расмус, когда Оскар догнал его. – Я хочу остаться с тобой!
– Ой-ой-ой! – озабоченно воскликнул Оскар. – Тогда скоро меня арестуют за похищение ребенка. Дети не должны бродяжничать.
– Ну, хотя бы до тех пор, пока кто-нибудь не захочет взять меня. Я скоро найду кого-нибудь.
В глубине души он сам в это не верил. Говоря эти слова, он чувствовал, что обманывает Оскара. Нет, он не верил, что найдется человек, который возьмет его к себе.
Но на этот раз он ошибся.
Они шли весь долгий день, и Расмус начал уставать.
– А где мы будем ночевать, как ты думаешь?
Оскар бодро топал по пыльной дороге. Он мог сколько угодно идти без устали.
– Да уж закуток, где можно поспать, всегда найдем, – успокоил он Расмуса.
– Где я только не спал с тех пор, как сбежал из приюта. Две ночи я спал на сеновалах, одну ночь в пустом доме на полу, одну у Крошки Сары и одну у ленсмана. Интересно, где сегодня придется ночевать, любопытно, если не знаешь заранее.
– Ой-ой-ой, до чего же любопытно! – засмеялся Оскар.
Расмус мечтательно поглядел на алое вечернее небо.
– Интересно, где мне придется спать все остальные ночи в жизни?
– Ой-ой-ой, как интересно!
Некоторое время они шли молча. Дорога была узкая и ухабистая, там и сям ее преграждала изгородь с воротами.
– Я сегодня открыл шестнадцать ворот, – заявил Расмус. – Нарочно посчитал их. А вон впереди еще одни ворота, правда, они открыты.
– Да, на этой дороге всегда было много ворот, – сказал Оскар.
– Откуда ты знаешь? Ты что, ходил по ней раньше?
– Ходил, много раз.
Они прошли в ворота. На столбе была прибита дощечка с надписью:
– Видно, последним здесь шел скотина, – заметил Оскар. – Давай посидим, полюбуемся природой.
И в самом деле, по другую сторону изгороди раскинулся красивый луг с мягкой зеленой травой и пестрыми цветами.
Расмус притворил ворота, по крайней мере он-то уж не хотел быть скотиной. Оскар сидел на траве среди колокольчиков и ромашек, и Расмус улегся рядом с ним. До чего же приятно было дать отдых усталым ногам!
– Был бы я коровой, я бы стал пастись на этом лугу и ни за что не ушел бы отсюда, – сказал Оскар.
Он задумчиво почесал голову.
– Собственно говоря, странно, что мне не сидится на одном месте, а все тянет бродяжничать. Ведь куда ни придешь, везде одно и то же. Трава, цветы, лес, солнце и луна, дома, которые построили для себя люди. Сам не пойму, почему мне не сидится на одном месте.
– Да, хотя все время идти и идти тоже интересно.
– Но ведь зимой на ногах ногти трескаются, – продолжал Оскар. – Уж лучше жить в доме.
Вот послышался топот копыт и стук колес. Расмус побежал во всю прыть к воротам. Кто знает, может, удастся заработать монетку?
Вот показалась повозка, маленький возок с передним и задним сиденьями. На переднем сиденье сидел один человек.
– Это Нильссон из Стенсэтры, – сказал Оскар. – Хороший крестьянин.
Расмус широко распахнул ворота и низко поклонился проезжавшему крестьянину из Стенсэтры.
– А ты вежливый паренек, – сказал крестьянин и придержал лошадь.
Тут он заметил Оскара, сидевшего на траве у дороги.
– Никак это ты, Оскар? Так ты снова в наших краях? Пора, пора!
Оскар кивнул.
– Да, да, вот я и снова здесь. Может, подвезешь нас?
– Садитесь, подвезу!
Оскар и Расмус быстро уселись на заднее сиденье, и повозка покатила.
– Ты заслужил монетку за то, что открыл мне ворота, – сказал крестьянин и протянул Расмусу пятиэровик.
Расмус покраснел от восторга. В последнюю неделю пятиэровые монетки просто градом сыпались на него, чудеса да и только!
Он украдкой посмотрел на крестьянина. Он показался ему добрым. Вовсе не старый, загорелый, а глаза синие-синие.
– А где ты, Оскар, нашел этого паренька? – спросил крестьянин и показал через плечо большим пальцем на Расмуса.
– Подобрал на дороге, – ответил Оскар. – Он хочет побродить со мной малость.
– А отца с матерью у него нет, которые о нем бы позаботились?
– Нет у него, у бедолаги, никого!
Расмус сидел молча и нарочито пристально смотрел на заходящее солнце. Он чувствовал себя неловко, оттого что они вслух говорили о нем.
– Если хочешь знать, могу сказать, что он сбежал из приюта. А теперь ищет людей, которые захотели бы взять его к себе.
Хозяин Стенсэтры кивнул.
– Вот оно что. Я так было и подумал, не тот ли это мальчишка из Вестерхаги, про которого было написано во вчерашней газете?
Он повернулся и посмотрел Расмусу в лицо, но взгляд этот был добрый.
– А почему ты сбежал из приюта? – спросил он.
Расмус продолжал смотреть на закат и не ответил. Но, когда крестьянин повторил вопрос, он тихо сказал:
– Я не хотел там жить.
Быть может, крестьянина удовлетворило это объяснение, потому что больше он не стал расспрашивать мальчика.
Ухабистая дорога и дальше петляла, им на пути повстречались еще несколько ворот, и Расмус с охотой открывал их. Под конец они подкатили к такому крутому пригорку, что Оскар и Расмус не осмелились дольше сидеть в повозке, они спрыгнули и пошли рядом.
– Скоро дойдем до Стенсэтры, – сказал Оскар.
Поднявшись на пригорок, они увидели крестьянскую усадьбу. Красивые красные домики стояли на высоком холме. Освещенные вечерним солнцем, они казались такими приветливыми и гостеприимными.
– Может, спросить, нельзя ли нам здесь заночевать? – шепнул Расмус Оскару.
Но когда они свернули на дорогу, ведущую к усадьбе, крестьянин сам спросил:
– Не хотите ли зайти перекусить?
– Что скажешь, Расмус, а? – насмешливо спросил Оскар.
– Спасибо, хотим! – выпалил мальчик.
Оскар учил его не отказываться от угощения.
Мол, кто знает, когда придется есть в следующий раз.
– Мне думается, будет не только угощение, но и наставление, – сказал Оскар крестьянину.
Ответа не последовало.
Немного погодя они уже сидели за большим откидным столом в кухне Стенсэтры и ели пальм со свининой. Хозяин ел вместе с ними, а хозяйка налила Расмусу молока и дала ему ломоть хлеба, щедро намазанный маслом. При этом она засмеялась и сказала:
– Много бродяг сиживали у меня в кухне, но такой маленький в первый раз.
Расмусу она понравилась. У нее были светлые пышные волосы и доброе серьезное лицо. Одним словом – красивая.
Расмус ел и слушал, как Оскар рассказывал про Лифа и Лиандера, про ожерелье фру Хедберг.
– Об этом напишут в газетах не сегодня-завтра, – с гордостью добавил Оскар. – Тогда прочитаете про меня и про Расмуса, героя из героев.
Фру Нильссон сидела и смотрела на Расмуса. Под конец она не выдержала и отвернулась.
– Бедняжка, – сказала она. – Так тебе плохо жилось в Вестерхаге?
Расмус уставился на тарелку и не ответил.
– Ну а что это за Вестерхага? – продолжала фру Нильссон. – Мы много раз собирались поехать туда и взять ребенка на воспитание, да так и не собрались. Хотели поехать прошедшей зимой, но тут у меня рука разболелась.
– Да, все было как-то недосуг, – согласился хозяин.
Расмус поднял голову и поглядел на фру Нильссон.
– Вы, поди, хотели взять девчонку, – робко сказал он.
Хозяйка улыбнулась.
– Нет, мальчика. Ведь детей у нас нет, а усадьба большая, некому ее унаследовать.
– Да, мы собирались взять парнишку, – подтвердил хозяин.
– Кудрявого?
Фру Нильссон посмотрела на него с удивлением и засмеялась.
– Откуда ты знаешь? Я даже представляла себе мальчика с кудрявыми волосами.
Расмус кивнул.
– Понимаю, – пробормотал он со вздохом и стал усердно жевать кусок свинины.
– Хотя и не кудрявые сойдут, – пошутил крестьянин и слегка дернул Расмуса за волосы.
– Да при чем тут волосы, хотел бы я знать! – воскликнул Оскар. – Будь я на вашем месте, непременно взял бы Расмуса, геройского парнишку. Само собой, если он захочет.
Фру Нильссон улыбнулась Расмусу.
– А ты хочешь?
У Расмуса екнуло в груди. Неужели они в самом деле хотят взять его? Неужто нашлись все же такие люди, кто захотел его взять.
«А ты хочешь?» – спросила эта красивая женщина будто бы мимоходом. Еще бы не хотеть! Они оба красивые и добрые, и Нильссон, и его жена. К тому же они богатые. У них в кухне так красиво: медные кастрюли на полках, пестрые домотканые половики на полу. Дом большой, комнат много. И две работницы. И большая красная пристройка. Уж они точно богатые.
Богатые, добрые, красивые… и хотят взять его!
– Ты можешь побыть у нас несколько дней. Погляди, хорошо ли мы уживемся, – предложил Нильссон. – Такие дела в одночасье не решаются.
– Хотя я-то хочу, – робко сказал Расмус.
– Да уж лучше парнишки вам не найти, – вмешался Оскар.
Фру Нильссон внимательно посмотрела на мальчика.
– Да, мне думается, я смогу полюбить тебя, – сказала она.
Потом она принесла им кофе на веранду, и Расмус с Оскаром остались одни. И столько тут Расмусу пришло в голову, что теперь ему придется расстаться с Оскаром. Сердце у мальчика словно оборвалось.
– Оскар, – спросил он, – как ты думаешь, остаться мне здесь?
– Ясное дело, оставайся. Лучше места тебе ни в жизнь не найти.
Расмус стоял молча. В глубине души он надеялся, что Оскар скажет что-нибудь другое… Что ему будет плохо без него… Что им вдвоем было хорошо… Но этого Оскар не сказал. Ну понятно, он был Оскару лишь в тягость, одному ему легче бродяжничать…
– Без меня ты можешь идти быстрее, – сказал Расмус, и голос у него немного дрожал. – Ты сможешь за один день пройти много-много миль.
– Понятно, смогу, – согласился Оскар. – Да только все мили одинаковы, какая разница, сколько я их пройду!
Расмус вздохнул.
– Надеюсь, ты теперь без меня не повстречаешь других воров.
– Да нет, не на каждом же шагу они попадаются. К тому же я постараюсь держаться от них подальше.
Расмус еще помолчал, а потом сказал:
– Так ты теперь остаешься один, когда я пойду спать.
Оскар взял руки мальчика в свои.
– Останусь один… Нелегко будет старому Оскару в одиночку. Зато я стану радоваться, что ты лежишь в чистой горнице в Стенсэтре и нынче ночью, и будешь спать там все ночи в своей жизни. Что тебе не придется мыкаться, топая по дорогам.
Расмус с силой глотнул.
– А вдруг мы с тобой больше не увидимся, Оскар?
– Как не увидеться, обязательно увидимся, – ответил Оскар, не выпуская рук Расмуса. – В один прекрасный вечер ты сидишь и ужинаешь с отцом и матерью, и вдруг… Стук в дверь, в дом входит Божья кукушка и говорит: «Нельзя ли мне заночевать у вас на сеновале?» А ты сидишь, толстый и веселый, и говоришь: «Ясное дело, Оскар, ночуй у нас». Вот будет здорово-то!
Но Расмусу не показалось, что это здорово. Глаза у него начали подозрительно блестеть. А Оскар продолжал:
– Между прочим, ты увидишь, я стану чаще приходить, чем ты думаешь. Обещаю тебе, что мы будем видеться.
– А ты это точно обещаешь?
– Точно, как аминь в церкви. И, подумай только, как хорошо тебе будет в этой усадьбе. Ведь здесь есть и лошади, и коровы, и телята, и поросята.
– А ты не знаешь, кошка здесь есть?
Фру Нильссон вошла в эту минуту, чтобы унести поднос с чашками. Услышав слова Расмуса, она ответила:
– Нет, кошки у нас нет, я их не терплю. А вот наша собака принесла вчера пять щенков. Завтра утром пойдем поглядим на них.
Когда тебе девять лет, пятеро щенков заставят тебя забыть все печали на свете. Расмус подскочил от восторга. Вот это да! Скорей бы наступило завтра!
– Я вижу, тебя уже клонит ко сну. Скоро я приду и покажу тебе, где ты будешь спать.
И она ушла, прихватив поднос с чашками.
– Пожалуй, пора нам попрощаться. Я пойду на сеновал, а завтра рано утром отправлюсь дальше.
– А ты скоро придешь проведать меня? – со страхом спросил Расмус.
Какой-то голос внутри подсказывал ему, что он никогда больше не увидит Оскара и что это ему не вынести. Но ему сейчас не хотелось об этом думать. Его так сильно клонило ко сну… И потом эти щенки, которых он завтра увидит…
Он взял Оскара за руку…
– Спасибо, что ты взял меня с собой бродяжничать. И спасибо за то, что ты такой добрый.
– И тебе спасибо. По мне, ты славный парнишка с прямыми волосами.
И Оскар ушел. Расмус стоял на веранде и смотрел ему вслед. В глазах у него щипало. Вот Оскар идет через канаву и направляется к сеновалу. Расмус смотрит, как он открывает большую дверь. Потом Оскар исчезает, и Расмус его больше не видит.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Наутро он проснулся рано. Он почувствовал, что было еще рано, в щель темной шторы струился свет раннего утреннего солнца. И звуки в доме были тоже утренние, ранние. В кухне кто-то бренчал печной заслонкой, кто-то молол кофе.
Еще не окончательно проснувшись, он оглядел комнату. Это и в самом деле была нарядная маленькая спальня, а на такой мягкой кровати он еще в жизни не спал.
В кухне послышались шаги, это, верно, ходили его новые отец и мать. Он попытался представить себе их и вспомнил добрые лица хозяина Стенсэтры и его жены. Сколько раз он мечтал в Вестерхаге о таких родителях! С ним случилось чудо… Теперь у него есть свой дом, отец и мать.
Почему же он не радуется? Почему ему так грустно? Постепенно Расмус окончательно проснулся, и тут он почувствовал себя таким несчастным, каким еще никогда не был после того, как сбежал из Вестерхаги. Сердце у него как-то странно сжималось, и от этого становилось до того тоскливо, хоть ложись и помирай. Он попытался думать о щенках, которых ему покажут, но и это не помогало, тоска не покидала его.
Оскар! Ну конечно, это по нему он тоскует до боли в сердце. А от этой боли есть только одно лекарство. Он должен увидеть Оскара, поговорить с ним, упросить его снова взять с собой бродить по дорогам.
Но теперь, поди, уже поздно. Оскар, наверное, уже ушел. Расмус тут же представил себе, как Оскар шагает где-то далеко по дороге, один, при свете утреннего солнца. Нет, этого он пережить не сможет, но ведь теперь уже поздно!
Он соскочил с кровати с приглушенным криком и стал одеваться. Он так торопился, что пальцы не слушались его, руки дрожали, когда он застегивал рубашку, и ноги никак не попадали в штанины.
Едва он успел одеться, как открылась дверь и вошла фру Нильссон. И зачем она только пришла, ведь сейчас у него не было времени на длинные объяснения!
– Я только пойду и скажу кое-что Оскару, – пробормотал он и промчался мимо нее.
– Так ведь Оскар, по-моему, уже ушел! – крикнула она ему вслед. – Я видела, как он выходил из сеновала с полчаса назад.
Не видя ничего от слез, Расмус сбежал вниз по лестнице и выскочил во двор. Он уже понял, что Оскар ушел, но хотел убедиться в этом сам. Должен был окончательно понять, что надеяться не на что. Как сумасшедший, он побежал через двор к хлеву, потом через мостик туда, где вчера вечером шел Оскар. Расмус с трудом открыл большую дверь и вошел на сеновал. После яркого солнечного света ему показалось, что в сарае совсем темно. Ничего не видя, он закричал:
– Оскар! Оскар!
Ответа не было, и мальчик начал громко всхлипывать. Глаза его уже привыкли к полумраку, и он таращил глаза на пустой сеновал. В Стенсэтре еще не начали свозить сено на сеновал, и сарай был пуст. Оскара здесь не было.
Расмус захныкал, ему было так больно, что удержаться он не мог. Он разразился жалобным отчаянным плачем, уперся лбом в стену и плакал, даже не пытаясь успокоиться.
И тут, когда ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое, дверь сарая распахнулась и на пороге показалась фру Нильссон. Расмус не хотел, чтобы она услышала, как он плачет. Он изо всех сил попытался подавить слезы. Но все было напрасно, его тело тряслось от рыданий. От стыда он закрыл лицо руками и прислонился к стене, слезы просачивались между пальцами и текли по рукам.
– Это что еще за печальные звуки, да еще поутру! – услышал он голос за своей спиной. Это был голос не фру Нильссон… а Оскара! Там стоял Оскар.
Расмус, не помня себя, бросился к нему и уцепился за его руку.
– Оскар, я хочу быть с тобой! Ты должен позволить мне остаться с тобой!
– Ну, ну, ну, успокойся, – ответил Оскар. – Давай сядем на солнышке и потолкуем.
И он вывел Расмуса из сарая, они уселись на мостках, прислонясь спиной к двери сарая. Оскар обнял Расмуса за плечи.
– Погляди-ка, Расмус, – сказал он, обводя рукой усадьбу. – Погляди, в какой богатой усадьбе ты будешь жить. Чуть погодя они повезут молоко, и ты поедешь с ними, и, когда вернетесь домой, пойдешь поглядеть на щенят и будешь толковать со своими отцом и матерью.
– Я хочу быть с тобой, Оскар! – всхлипывал Расмус.
– Подумай только! Теперь у тебя есть свои собственные отец с матерью! Ведь ты их так долго искал.
– А я хочу бродяжничать вместе с тобой. Не мог бы ты быть мне отцом?
– Какой из бродяги отец? – рассердился Оскар. – Неужто ты хочешь, чтобы твоим отцом был бродяга?
– Да, такой бродяга, как ты, – пробормотал Расмус.
– Но ведь ты все время говорил мне, что хочешь жить у красивых и богатых людей.
Расмус повернулся и хмуро посмотрел на Оскара.
– По-моему, ты тоже красивый.
Оскар расхохотался.
– Да, я красивый как невеста. И богатый, ничего не скажешь. Ленсман дал мне десять крон, значит, я богатый.
– А бродягам много денег и ни к чему, – буркнул Расмус. – Наплевать, что зимой ногти на ногах трескаются, я все равно хочу бродяжничать с тобой! Оскар, миленький…
Продолжать он не смог, потому что снова заревел.
Оскар помолчал немного, потом похлопал Расмуса по плечу и задумчиво сказал:
– Ну, пусть будет по-твоему. «Что ни делается, всё к лучшему», – сказала старуха, когда старик повесился. Пусть будет по-твоему.
Расмус вздохнул, это был глубокий, счастливый вздох. И чуть погодя его заплаканное лицо осветилось улыбкой. Он дернул Оскара за рукав пиджака.
– Пошли отсюда скорее.
– Сперва ты должен сказать фру Нильссон, что передумал.
– Должен я? А не можешь ты… – испуганно спросил Расмус.
– Нет, парень, это ты должен сделать сам.
Не легко сказать людям, что ты не желаешь, чтобы они стали твоими родителями. А для того, кто застенчив, это еще труднее. Но Расмус готов был выдержать что угодно, лишь бы уйти с Оскаром. Он подошел к бочке с водой, стоявшей возле хлева, и смыл с лица следы слез. Потом, чтобы подбодрить себя самого, помахал Оскару и решительно пошел в кухню.
Хозяин и хозяйка Стенсэтры сидели за столом и завтракали. Расмус остановился на пороге, как делают бродяги. Его прямо-таки бил озноб, ведь сейчас ему придется сказать всю правду. А вдруг они сильно рассердятся?
– Я лучше хочу быть с Оскаром, – пробормотал он.
В кухне воцарилось молчание, потом фру Нильссон сказала:
– Садись поешь сначала. Потом расскажешь, почему ты хочешь лучше быть с Оскаром.
Расмус поежился.
– Потому что я больше привык к нему, – тихо добавил Расмус.
Фру Нильссон потянула его к столу, но он стал упираться. Упираясь ногами в пол, он пятился назад, как упрямый козленок, он боялся, что они помешают ему уйти с Оскаром.
– Надо же тебе сначала поесть, если даже ты пойдешь бродяжничать, – со смехом сказал хозяин Стенсэтры.
– Да, поторапливайся, Оскар ждет тебя, – добавила фру Нильссон.
Похоже было, что они не собираются удерживать его силой. Он перестал упираться и позволил подвести себя к столу и осторожно сел подальше от хозяев на край стула. Он смущенно поглядывал на людей, которые чуть было не стали ему отцом и матерью.
– Стало быть, никто нам не поможет ухаживать за щенятами, – сказала фру Нильссон.
Расмус опустил глаза.
– Я хочу лучше уйти с Оскаром, – промямлил он.
Фру Нильссон похлопала его по щеке.
– Не горюй о нас, – сказала она. – Просто теперь нам придется поехать в Вестерхагу, поглядеть, не найдем ли мы там другого малыша, кто любит собак.
Расмус вдруг так оживился, что забыл про свою застенчивость.
– Я знаю, кого вам взять! – закричал он. – Возьмите Гуннара! Волосы у него прямые, но в остальном он очень хороший, лучше всех. Я знаю там всех детей, Гуннар из них самый хороший.
– И он не хочет бродяжничать? – насмешливо спросил хозяин Стенсэтры.
– Нет, он больше всего хочет работать в какой-нибудь усадьбе, он очень любит животных. Гуннар не ругается, как Петер-Верзила и Эмиль, как почти все остальные. Он лучше их всех.
– Тогда придется поехать и поглядеть на этого Гуннара, раз он такой хороший, – сказала фру Нильссон и положила Расмусу целую тарелку каши.
Чуть позднее, собираясь уходить, он на прощание по очереди протянул им руку и поглядел на фру Нильссон большими серьезными глазами.
– Не берите кудрявую девчонку, – попросил он. – Гуннар лучше всех.
Ночью накануне шел дождь. Они шагали по дороге солнечным летним утром после дождя. Длинноногий Оскар перешагивал через лужи, а Расмус то и дело ступал в них, только брызги летели.
– У меня ноги какие-то счастливые, – сказал он, глядя на жидкую глину, которая выдавливалась у него между пальцами. – По правде сказать, у меня все тело какое-то счастливое.
Оскар засмеялся.
– Ясное дело, будешь счастлив, избавившись от большой усадьбы, лошадей, коров и прочей животины!
Расмус радостно зашлепал по следующей луже.
– Знаешь, что я подумал, Оскар?
– Почем мне знать. Верно, что-нибудь шибко умное и дельное.
– Я подумал, что, когда бродяжничаешь, тогда все вокруг, на что ни поглядишь, твое.
– Ну тогда ты, стало быть, не прогадал. Конечно, если вот все это – твое, – сказал Оскар, показав рукой на чисто вымытый дождем лес и луга, озаренные утренним солнцем.
Он остановился и поглядел вокруг.
– Боже милостливый, до чего же красив белый свет в эту пору! Немудрено, что человека тянет отправиться в дорогу.
Расмус радостно подпрыгивал рядом с ним.
– И все вокруг наше. Березы наши, и озеро наше, и все колокольчики, и дорога, и все лужи!
– Нет уж, лужи-то твои, – ответил Оскар, – с меня хватит одной, если ты ее мне подаришь. Я и ее могу отдать, когда захочешь.
– А вот дома не наши, – рассуждал Расмус. – Потому что в них живут другие люди.
– Нам-то какое до них дело. Дома тоже наши, по крайней мере один дом.
Лицо Расмуса вдруг стало серьезным, он мечтательно смотрел на маленькие серые домишки торпарей, мимо которых они шли.
– Да, хорошо, кабы у нас с тобой был один дом! – согласился Расмус, вздыхая. – Дом, где можно было бы жить зимой, чтобы не трескались ногти на ногах.
– Охо-хо-хо-хо! – сказал Оскар.
Но солнце светило ярко, до зимы было далеко, и печалиться о доме пока что не стоило.
Они пошли дальше. Расмус смотрел на свои зеленые рощи и луга, блестевшие под солнцем лужи и не думал о домах.
Они миновали деревню, по обе стороны дороги не было видно ни одного торпарского дома, только лес. Между высокими прямыми стволами сосен просачивался солнечный свет, освещая зеленый мох и маленькие розовые колокольчики линией, которые звонили, возвещая, что наступил прекрасный летний день.
– Мы идем по лесу хозяина Стенсэтры, – сказал Оскар. – Все эти деревья и в самом деле могли стать твоими.
– А я все равно хочу лучше быть с тобой, – ответил Расмус, глядя с любовью на Оскара.
Оскар посмотрел на этого босоногого, искусанного комарами, худенького, нестриженого парнишку в заплатанных штанах и грязной полосатой сине-белой рубашке. Ничего не скажешь, бродяга с головы до ног.
– Тогда и я скажу тебе кое-что: я тоже хочу быть с тобой.
Расмус покраснел и ничего не ответил. Ведь Оскар в первый раз сказал, что хочет быть с ним. И он почувствовал себя еще счастливее. Он топал по лужам, и ему казалось, что он может идти без устали сколько угодно.
Но скоро лес кончился, и дорога, петляя, начала спускаться к озеру. На берегу озера Расмус увидел торп с серым домишком, как и во всех торпах, яблоньками и покосившимся забором.
Оскар остановился у калитки.
– Ясное дело, дома тоже наши! Например, вот этот дом пусть будет нашим.
Он отворил калитку.
Расмус засмеялся.
– Ну и горазд ты шутить, Оскар. Что, мы будем здесь петь?
– Нет уж, здесь нам нужно петь как можно меньше.
Он без лишних слов направился к дому. Расмус пошел за ним.
Тут он увидел женщину, которая развешивала белье. Она стояла к ним спиной и вешала полотенца на веревку, натянутую между двумя яблонями.
– Мартина! – позвал Оскар, и женщина вернулась к нему.
У нее было грубоватое широкое лицо. Увидев Оскара, она нахмурилась.
– Вот оно что, – сказала она. – Явился!
Расмус остановился поодаль. Видно, Оскар знал эту женщину. Она была не слишком-то любезна с ним. Вид у нее был даже очень сердитый.
– А кого это ты привел? – спросила она, указывая на Расмуса.
Оскар бросил на Расмуса подбадривающий взгляд.
– Да вот, шел по дороге и нашел мальчика. Такого маленького, что едва заметишь. Зовут его Расмус.
Женщина продолжала сердито смотреть них, и Расмусу захотелось, чтобы они поскорее ушли отсюда.
– Ну и как тебе жилось, покуда меня не было? – почти с тревогой спросил Оскар.
– А как ты думаешь? Работала с утра до ночи, не разгибая спины, да еле сводила концы с концами. Да какая тебе забота! Знай шатаешься по дорогам!
– Ты сильно сердита на меня, Мартина?
– Ясное дело, сердита. До того зла, что готова стукнуть тебя – хорошенько…
Она замолчала и вдруг, к удивлению Расмуса, засмеялась, обняла Оскара и сказала:
– Да, сердита. Но до чего же я рада, что ты воротился домой!
Расмус стоял растерянный, ничего не понимая. Значит, Оскар живет здесь? Значит, в самом деле есть такое место, где он живет? Об этом Расмус даже не мечтал. Для него Оскар был путником, шагавшим по дорогам изо дня в день, летом и зимой, и не жил нигде. Но если он все-таки живет здесь, кто же тогда эта Мартина? Неужто он женат на ней? Расмус стоял у яблони и пытался сообразить, как обстоят дела. Переполнявшая его радость улетучилась. Он чувствовал себя покинутым.
Оскар и Мартина смотрели друг на друга и весело смеялись. Расмуса они не замечали, будто его и вовсе не было.
Но внезапно Мартина отпустила Оскара и подошла к нему. Она стояла перед ним, подбоченясь, рослая, здоровенная, почти как Оскар. Теперь глаза ее стали добрыми, веселыми и лукавыми. Глядя на него, она засмеялась, но смех этот был добрый, будто что-то ее рассмешило.
– Вот как, Оскар, стало быть, ты шел по дороге и нашел мальчика! – сказала она и оглядела Расмуса с головы до ног.
– Да, чудного маленького парнишку, который хочет, чтобы бродяга стал его отцом. Как тебе это нравится? Он не захотел стать сыном Нильссона из Стенсэтры, а выбрал меня в отцы. Каково, а?
– Ну, если он выбрал такого отца, как ты, ума у него немного.
– Твоя правда. Но если матерью ему будешь ты, он не пропадет.
– Правда, такого я никак не ждала. Однако от тебя ведь никогда не знаешь, чего ожидать, какую штуку ты еще выкинешь. А что, у парнишки вовсе нет родителей?
– Нет у него никаких родителей, кроме нас с тобой.
Мартина взяла Расмуса за подбородок, подняла его голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Она долго и испытующе смотрела на него, а потом спросила:
– А ты хочешь этого? Хочешь жить у нас?
И тут Расмус понял, что он хочет именно этого. Что он хочет жить с Оскаром и Мартиной в этом маленьком сером доме на берегу озера. Оскар и Мартина не были ни красивыми, ни богатыми. У Мартины не было голубой шляпки с перьями, но Расмус все равно хотел жить в этом доме.
– А ты, Мартина, захочешь взять мальчика с прямыми волосами? – робко спросил он.
Тут Мартина обняла его. Никто не обнимал его с тех пор, как у него стреляло в ухе и он сидел на коленях у фрёкен Хёк. Руки у Мартины были твердыми и сильными, и все же они казались ему мягкими, намного мягче, чем у фрёкен Хёк.
– Хочу ли я взять мальчика с прямыми волосами? – засмеялась Мартина. – Конечно, хочу. Сам понимаешь, зачем мне курчавый мальчишка, когда у меня у самой волосы прямые, как гвозди. Хватит нам и одного курчавого в семье, – сказала она и посмотрела на Оскара.
Оскар сидел на крыльце и гладил маленького черного котенка, который ласкался к нему.
– Нам нужен парнишка только с прямыми волосами или никакой, – заявил Оскар. – Это мы с Мартиной всегда говорили.
Глаза Расмуса засияли, и лицо осветила улыбка.
– Послушай-ка, Расмус! – позвал его Оскар. – Ты видел эту киску?
Расмус подбежал к нему, уселся рядом на крыльце, стал гладить котенка, потом взял его на руки и прижал к себе.
– Точно такой котенок мне снился.
– Тогда теперь он будет твой, – сказал Оскар. – Знаешь, Мартина, мы Расмусом сочинили песню про кота, который ест картошку с селедкой.
– Картошку с селедкой? У меня как раз на плите картошка с селедкой. Будете есть?
Оскар кивнул.
– Спасибо, будем, – ответил он и пропел: – «Хочешь верь, хочешь нет, но мой кот на обед уплетает селедку с картошкой».
Он шутя ухватил Расмуса крепкой рукой за воротник.
– Пошли обедать!
Быть может, Расмус и родился в таком же вот сереньком торпарском домишке, и первое, что он увидел, появившись на свет, была такая же убогая кухня с начисто выскобленным полом, с выдвижным деревянным диванчиком и распахнутым столом, с геранью на окне. Может быть, именно потому Расмус, переступив высокий обшарпанный порог, почувствовал себя дома.
Он сидел с Оскаром и Мартиной за кухонным столом и ел картошку с селедкой. Ему было так хорошо и уютно, он пришел к себе домой. Мартина весело смеялась и громко болтала, не верилось, что это была та же самая Мартина, которая так сердито встретила их. При ней невозможно было сидеть, молча потупившись, она волей-неволей заставляла тебя говорить. Но она вела себя вовсе не так, как взрослые, которые говорят с тобой, лишь желая показать свое расположение или снисходительность. Она говорила с Расмусом, потому что ей это нравилось.
– Ну и прохвосты! – воскликнула она, когда Оскар рассказал ей про Лифа и Лиандера. – Уж я бы потолковала с этими бандитами!
– Они и без тебя получат по заслугам, – ответил Оскар. – А вот с кем тебе надо потолковать, я знаю! Тебе нужно уладить дело с властями, чтобы нам позволили оставить Расмуса. От меня в этом деле толку будет мало, я с ними говорить не умею. Пойду, а они спросят: «Что ты, Оскар, делал в четверг?»
– Да, мне это тоже интересно. Не знаю, что ты делал в четверг, а я в тот день, не разгибая спины, стирала белье в прачечной у пастора до одиннадцати вечера.
Нарезая хлеб и подкладывая им селедку, она рассказывала, как нелегко быть женой такого лентяя, как Оскар.
– Можешь ты понять, Расмус, каково мне. Просыпаюсь утром, а в кухне на столе записка: «Ушел побродить опять». Всего-навсего записка, мол, ушел «побродить». Что ты на это скажешь?
А Оскар и не думал расстраиваться, продолжая уплетать картошку, он весело сказал:
– Давай, давай, Мартина, ругай меня хорошенько!
– Не знаю, как тебя еще отругать. Я ведь уже назвала тебя лентяем.
Тут на помощь Оскару пришел Расмус:
– Оскар не настоящий лентяй. Он говорил мне, что не может работать круглый год изо дня в день. Зато когда работает, то ломит вовсю.
Мартина кивнула.
– Что правда, то правда. Знаешь, Оскар, что Нильссон из Стенсэтры сказал мне на днях? Он сказала: «Оскар мой лучший торпарь, когда берется за работу».
– А сейчас возьмусь. И буду молить Бога, чтобы меня больше не тянуло бродяжничать, а тянуло бы крестьянствовать.
Потом он бросил на Расмуса лукавый взгляд и добавил:
– Хотя будущей весной мы с Расмусом отправимся немного поразмяться.
Расмус смотрел на него глазами, полными обожания. До чего же хорошо, когда у тебя отец – бродяга, Божья кукушка!
– Сперва будем думать, что нам делать завтра, – сказала Мартина. – Завтра тебе надо будет починить изгородь и окучивать картошку. А послезавтра ты отправишься в Стенсэтру и будешь возить сено.
Оскар кивнул.
– Знаю, Нильссон мне об этом уже говорил. Но завтра утром мы с Расмусом встанем пораньше и пойдем ловить окуней. У нас есть старая лодка на берегу, ясно тебе? Возьмем ее, поплывем на окуневую отмель и будем рыбачить. Любишь, поди, удить рыбу?
Расмус просиял.
– Я никогда не удил.
– Тогда самое время начать.
Счастливчик тот, у кого отец бродяга. А мать – Мартина. Счастливчик тот, у кого есть отец и мать. Что он говорил Гуннару! Надо самому отправиться искать людей, которые захотят взять тебя. И тут его как громом поразила мысль: Гуннар! Подумав о нем, Расмус чуть не подавился селедкой.
О Господи, если бы Гуннар и в самом деле жил в Стенсэтре, они могли бы видеться! Ведь туда по лесу не больше полумили. Он мог бы ходить в Стенсэтру с Оскаром в те дни, когда тот работает в этой усадьбе. Он смог бы тогда поглядеть на щенков Гуннара, а Гуннар мог бы даже приходить сюда поиграть с его котенком. А иногда она могли бы даже вместе ходить на рыбалку.
– Ясное дело, – ответил Оскар, когда Расмус спросил его об этом, – Гуннар сможет приходить к нам и ловить окуней.
– И играть с моим котенком.
– Ясное дело, пусть играет с твоим котенком.
Расмус не мог сидеть спокойно. Как тут усидишь, когда у тебя прямо-таки все тело какое-то счастливое.
– Подумать только, – сказал он. – А в Вестерхаге нет вовсе никаких животных, разве что вши в голове.
Мартина засмеялась.
– Ну уж нет, вшей нам здесь не надо. К слову сказать, вы грязные, как поросята. Идите-ка, отмойтесь в озере.
Оскар вздохнул:
– «Начинается!» – сказал поводырь медведя.
Расмус выбежал из кухни. Как здорово, что здесь есть еще и озеро!.. Это в самом деле волшебный день. Таких чудес у него в жизни еще никогда не было!
Он остановился на крыльце и стал ждать Оскара. Его котенок нежился на солнышке. Да, вот это уж точно волшебный день. У него есть озеро, котенок, отец и мать. У него есть дом. Вот этот маленький серый домик и есть его родной дом. Бревна старые, истертые до блеска, шелковистые. Какой красивый, какой хороший этот дом! Маленькой, худой, грязной рукой Расмус гладил бревна родного дома.
Магазин детских игрушек